Следователь перевел взгляд на шоферицу. Та лежала навзничь на полу с отстраненным взглядом, словно помешанная или пьяная, из ноздрей у нее текла кровь. Сердце у него заколотилось, душу всколыхнули прекрасные ощущения, которые она доставила ему своей разгоряченной плотью, в глазах защипало, и навернулись слезы. Опустившись на колени, он поднял валявшийся на полу халат и вытер ей кровь на носу и губах. Стало стыдно, что он так жестко с ней обошелся. На тыльной стороне ладони он заметил две капли: это из глаз у нее выкатились крупные слезы.
Он поднял ее на руки, отнес на кровать и прикрыл одеялом. Потом подпрыгнул, стащил с люстры майку и трусы и натянул. Открыл дверь на балкон, достал остальную одежду и оделся. Протянул руку за лежащим на столике пистолетом – Цзинь Ганцзуань, играя желваками, следил за ним, – снял курок со взвода, сунул пистолет за пояс и сел:
– Ну что, раскроем карты!
– Какие еще карты?
– Дурачком прикидываешься?
– Ничего я не прикидываюсь, душа у меня болит.
– И с чего же это она у тебя болит?
– Болит оттого, что в ряды кадровых работников нашей партии попадают такие подонки, как ты!
– Я подонок, потому что соблазнил твою жену? Что ж, подонок и есть. Но есть такие, что готовят и поедают детей! Таких и людьми-то не назовешь! Звери, а не люди!
На это Цзинь Ганцзуань расхохотался и даже в ладоши захлопал.
– Ну просто сказка из «Тысячи и одной ночи», – заявил он отсмеявшись. – В Цзюго действительно есть знаменитое блюдо, которое воплощает силу воображения и творческий подход, его пробовали руководители высшего уровня, да ты и сам его ел. Если мы звери и людоеды, значит, и ты тоже!
– Если у тебя совесть чиста, зачем нужно было заманивать меня этой красоткой? – презрительно усмехнулся Дин Гоуэр.
– Только у таких мерзавцев из прокуратуры, как ты, может быть столь извращенное воображение! – взорвался Цзинь Ганцзуань. – А теперь я хотел бы донести до вашей светлости мнение нашего горкома и руководителей городской управы: мы приветствуем следователя по особо важным делам Дин Гоуэра, направленного в наш город для проведения расследования, и готовы оказать посильную помощь.
– На самом деле ты можешь помешать моему расследованию.
– Вообще, если выражаться точно, – похлопал себя по карману Цзинь Ганцзуань, – у вас двоих прелюбодеяние по обоюдному согласию, и, хотя твое поведение можно назвать предосудительным, закона ты не преступил. У меня, конечно, есть возможность сейчас же отправить тебя обратно как последнюю собаку, но личные интересы следует подчинять интересам общества, поэтому я не стану чинить препятствий, и ты можешь продолжить выполнение своей миссии.
Открыв бар, он вынул бутылку «маотай», вытащил пробку и вылил всю в два больших бокала. Один поставил перед Дин Гоуэром, а второй поднял со словами «За успех твоего расследования!», чокнулся с ним и, запрокинув голову, выпил полцзиня водки одним духом. Потом поднял пустой бокал – желваки ходят, глаза сверкают – и уставился на Дин Гоуэра.
Снова невольно разозлившись на эти желваки, Дин Гоуэр поднял бокал и – была не была – с бульканьем осушил его.
– Отлично! – одобрительно воскликнул Цзинь Ганцзуань. – Вот это я понимаю, боец! – Он достал из бара целую охапку бутылок, всё знаменитые сорта. – Сейчас посмотрим, кто кого! – заявил он, указывая на всю эту батарею. Проворно открыл бутылки и стал наливать. В водке поднимались пузырьки, разнесся запах алкоголя. – Кто не пьет, у того мать шлюха! – Щека продолжала подергиваться, и теперь, когда церемонии и манеры были отброшены, на Дин Гоуэра смотрело лицо алкоголика. – Что, слабо выпить? – подначивал он, поигрывая желваками и одним махом опрокидывая бокал. – Некоторые и на сына шлюхи согласны, лишь бы не пить!
– Кто сказал, что я не буду пить? – Дин Гоуэр взял бокал и осушил его. На макушке будто открылось потолочное окно, и сознание, превратившись в чудовищную бабочку размером с круглый – лунный – веер, закружилось в свете ламп. – Пить… Весь ваш Цзюго выпью до дна, мать ваш-шу…
Ладонь на глазах выросла до размеров круглой плетеной подстилки, густо торчавшие из нее пальцы потянулись к бутылке, которая уменьшилась до гвоздя, до швейной иглы, а потом вдруг снова выросла в несколько раз, большая, как железное ведро, как валек для белья. Бабочка порхала в то гаснущем, то ярко вспыхивающем свете ламп. Четко видна лишь дергающаяся щека. Пей! Алкоголь медом растекается по горлу. На языке и в пищеводе ни с чем не сравнимое, просто неописуемое чувство. Пей! Он торопится проглотить водку как можно быстрее. Ясно видно, как жидкость с бульканьем стекает вниз по коричневатому пищеводу. Какое дивное ощущение! Чувства воспаряют вверх по стене.
В свете ламп Цзинь Ганцзуань медленно переплывает с одного места на другое, потом вдруг прибавляет скорости, как комета. Его образ острым клинком раскалывает залитое золотистым светом пространство комнаты, и теперь он двигается в этих трещинах, как бы вращаясь вокруг своей оси. А потом и вовсе исчезает.
