Да-да, она лежала навзничь, и на высохшей грудной клетке выделялись лишь два похожих на черные финики соска. А вот у тещи груди – налитые, как у молодухи: не ослабли и не отвисли. Даже под шерстяным свитером толстой вязки они дерзновенно вздымались, как горные пики. Формами теща и жена отличались радикально, и это толкнуло зятя на край пропасти порока.
– Разве можно винить меня в этом? – не выдержав, рявкнул я.
– Я виню не тебя, а себя.
Разжав кулаки, она своими куриными лапами начала рвать на себе одежду. Отлетели пуговицы, и стало видно бюстгальтер. Силы небесные! Она еще и бюстгальтер носит! Ну ведь это все равно что обувь для безногого! Чтобы не видеть ее костлявой, высохшей груди, я даже отвернулся.
– Ну хватит. Довольно уже с ума сходить. Ну умрешь ты, а отец твой как же?
Она села, упершись руками в пол, и глаза ее сверкнули жутким блеском:
– Мой отец для вас лишь предлог, для него существует только вино. Вино, вино и вино! Вино даже женщину ему заменяет. Стала бы я так переживать, будь у меня нормальный отец!
– Первый раз встречаю такую дочь, как ты, – вырвалось у меня.
– Вот я и прошу – убей меня. – Встав на четвереньки, она стала раз за разом биться своей твердолобой головой о цементный пол, приговаривая: – На коленях прошу, кланяюсь, убей меня. На кухне есть новый нож из нержавейки, острый как бритва, сходи за ним, кандидат виноведения, и убей меня, умоляю, убей.
Она задрала голову и вытянула шею, тонкую, как у ощипанной курицы, зеленоватую с фиолетовым отливом. Кожа шершавая, три черные родинки, синеватые кровеносные сосуды – вздувшиеся и резко пульсирующие. Глаза подзакатились, рот расслабленно провис, лоб в пыли, через нее проступают капельки крови, волосы на голове всклокочены, как воронье гнездо. И это женщина? Но эта женщина – моя жена, и, честно говоря, ее поведение вызывало ужас, после ужаса – отвращение. Как тут быть, товарищи? Ее искривившийся в презрительной усмешке рот стал похож на разрез в автомобильной покрышке, и у меня появилось опасение, не сошла ли она с ума.
– Женушка, – сказал я, – пословица гласит: «Ставшие мужем и женой сто дней живут в любви и привязанности, после ста дней в супружестве чувства глубже, чем океан». Мы с тобой вместе уже много лет, разве я могу решиться убить тебя? Пойду лучше курицу зарежу: тогда мы сможем суп куриный сварить и поесть. А убью тебя – пулю получу. Тоже, нашла дурака!
– Значит, точно не станешь убивать меня? – негромко проговорила она, ощупывая шею.
– Нет, не стану!
– А я тебя все же умоляю – убей. – И она провела по шее рукой, словно уже держа тот острый как бритва нож. – Р-раз – вот так легонько провести – и вены на шее перерезаны, и кровь хлынет фонтаном. Через полчаса от меня останется лишь прозрачная кожа, и тогда, – продолжала она с угрюмой улыбкой, – ты сможешь спать под одним одеялом с этой старой чертовкой, которая пожирает младенцев.
– Что за чушь ты несешь, сучка поганая! – грубо выругался я.
Нелегко, товарищи, довести такого воспитанного и интеллигентного человека, как я, до грязной ругани, но моя женушка довела меня просто до белого каления.
– Какая чушь, етит твою… – кипятился я. – С какой стати мне убивать тебя? Мне это надо? За добрым делом ты ко мне не обращаешься, а вот за таким – пожалуйста! Кому хочется, тот пусть тебя и убивает, а меня уволь.
С этими словами я в бешенстве отступил в сторону. «Если мне с тобой не совладать, – думал я, – то неужто от тебя не убежать!» Схватил бутылку «Хунцзун лема» и с бульканьем вылил в рот. Не забывая при этом краешком глаза наблюдать за ней. Неторопливо встав, она усмехнулась и направилась в кухню. Сердце екнуло, когда я услышал звук льющейся из крана воды. Я осторожно двинулся вслед: она стояла, подставив голову под сильную струю. Согнувшись под прямым углом и выставив костлявый зад, она двумя руками опиралась о грязные края раковины. Зад у моей женушки что два окорока, которые вялили на ветру лет тридцать. Вот уж не стал бы сравнивать эти пересушенные окорока с округлыми ягодицами тещи. Но те так и стояли перед глазами, и наконец я понял, что ревнует жена не совсем чтобы без причины. Белоснежная и наверняка ледяная струя воды с шумом падала ей на затылок и разлеталась множеством брызг. Волосы превратились в клочья пальмовой коры, покрытой белыми пузырями, а из-под воды доносились всхлипывания: так квохчет подавившаяся кормом наседка. Я испугался, что она простудится, и на какой-то миг в душе шевельнулась жалость. Показалось, что, подвергнув эту тщедушную женщину таким мучениям, я совершил тяжкое преступление. Я подошел к ней и дотронулся до спины: холодная как лед.
– Будет, – буркнул я. – Не стоит так мучить себя. Зачем нам делать глупости, которые огорчат наших близких и доставят радость врагам.
