А на следующий день подвал снова завалило опилками. Мы на что-то отвлеклись, и лопату Кирилла зажевало между двумя лентами. Те, ворча и скрипя, медленно сминали ее. Кое-как выковыряв останки лопаты, мы выбросили их в кусты, договорившись никому не рассказывать.
Снова еду домой с завода, солнце бьет в окна маршрутки, но веселее не становится. Хочется быстро поесть дома, недолго посмотреть мультики перед тем, как ехать на вторую работу, — хоть какая-то радость. Обычно я успеваю ко времени, когда еще крутят «Губку Боба». Если успеваешь посмотреть только «Дикую Семейку Торнберри» или, того хуже, «О чем говорит Джинджер», то, считай, день не удался. Раньше записывал «Губку Боба» на кассеты, но год назад папа купил DVD-плеер, и все это стало не нужно.
Девочка в маршрутке морщит нос. Бабушка наклоняется к уху и говорит:
— Я поняла. Это от мальчика так пахнет. Я все думаю, чем пахнет, а это мальчик.
Поскорее бы доехать домой. За окном проносится бесконечная красная заводская стена и трубы, трубы, трубы.
Вечером в центре города душно и лениво, солнце медленно уходит в закат. Флаеры никто не берет. Люди неторопливо идут с работы, никуда не торопясь, другие просто бездельничают на лавочках. Мужики во вьетнамках и майках-сеточках пьют пиво, девчонки ходят туда-сюда, дымя тонкими сигаретами. Летом в городе красивых девчонок полно — куда они деваются в другое время года? Улетают, наверное, в места теплее или сидят в интернете и из дома не выходят. Я в дурацкой оранжевой футболке раздаю свои флаеры и понимаю, что в ближайшие несколько лет мне девочка точно не светит: денег нет, живу на окраине, еще и эти прыщи. Но очень хочется хотя бы погулять с девочкой, посмотреть кино или, на худой конец, выпить с ней пива. А больше хочется сейчас только пить, баночку холодной колы бы сейчас, чтобы горло заморозило, больше ничего не надо, как же сушит глотку в этой духоте. Но деньги на день я уже потратил, не хватает рублей двух-трех, как всегда.
— Приходите в бар «ЧПЗ», — сухо говорю я прохожему мужику, — второе пиво бесплатно.
— А, а? Чего, че?
— Вы с этим купоном можете получить второе пиво.
— Да ладно! Так, класс. Слушай, брат, а продай мне штук десять таких купонов, а? По-братски. Я заплачу тебе даже.
— Хотелось бы, но не могу.
— Почему?
— Запрещают.
— Ну, дай хотя бы штук пять.
— Ладно, держите.
Дал ему купонов — так и день быстрее кончится. Осталось еще штук семьдесят до конца рабочего дня. Дальше начал раздавать по два-три на руки, лишь бы отделаться.
Перед тем как вернуться домой, заглядываю в бар, где все уже упиваются с этими купонами. Кто-то успел уснуть за столиком. Бармен еле успевает пиво разливать.
— Ты там охуел, что ли? — встречает он меня. — Ты сколько купонов на руки выдаешь?
— Иногда больше одного.
— Это сколько — больше одного?
— Ну, как-то раз выдал пять. Всего один раз.
— Чего? Этот хуй сидит уже упитый, на купоны твои он десять бокалов выжрал. Хорош так делать, слышь!
— Мне жаль, прости. Налей воды, пожалуйста.
Он налил, поставил передо мной неполный бокал.
— Сто рублей.
— Смешно.
— А я не шутил.
Я допил и вернул стакан.
— До свидания! — И вышел вон.
Работать на пепелище было весело, даже странно, что за это платили нам, а не наоборот. Мы скидывали в кузов грузовика разный хлам, запрыгивали туда же, в эту кучу, и ехали с ветерком до пепелища — большого выжженного черного куска земли. Там мы сбрасывали мусор на землю, собирали в кучу, опоясывали горючей черной лентой, сделанной из гудрона и смолы, и кидали спичку. Потом долго смотрели, как черный густой дым взвивается вверх, и глаза наши слезились, и першило в горле.
Как-то раз, когда я наблюдал за огнем, ко мне подбежал глухонемой Виталик — юродивый маленький мужичок лет сорока, как Герасим, только Герасим был сильный и большой, а Виталик — маленький и жалкий.
— М-м, му, му, му, — мычал он, размахивая руками, жестикулируя и показывая на пламя, видимо, рассказывая какую-то волнующую историю.
— Ого. Правда? Ничего себе, — говорю.
Ничего из его мычания я, конечно, не понял.
Начальник открыл маленькую дверь в огромный ангар.
— Ох, сюда мы лет пять уже не заходили. Вот вы там первые и будете.
Я слышал, что когда люди только начинали исследовать египетские гробницы, их, дураков, спустя какое-то время начала косить смертельная хворь. Винили, конечно, проклятия фараонов, в чьи погребения забрались без спроса, а на самом деле там тысячелетиями жила злая плесень, которая попала в легкие исследователей, из-за чего бесславно окончились их далеко не бессмысленные жизни. Моя-то жизнь будет проще, чем у них, но есть вероятность, что и я из этого ангара не выйду.
Сдохнем мы от пыли и плесени, что здесь годами жила и поедала дерево, и положат нас в гробы местного производства, и, что самое страшное, в школу в сентябре мы уже не пойдем. А насколько я знаю свою учительницу по математике Наталью Геннадьевну, такая причина для нее не является уважительной.
