Глядя на него, зевнул и сидящий у стола Глебка. Но тут стали бить пушки в залесье, и удары их были теперь сильней и звонче, чем утром. Это означало, что фронт за день ещё более приблизился к Приозерской. В голове заворочались беспокойные мысли. Было уже поздно, а отец, уехавший с зарёй не то в волостной, не то в уездный исполком, ещё не возвращался. Если он уехал в уком, то верней всего воротится не раньше завтрашнего утра, а если в волисполком, то его можно ждать с часу на час.
Глебка хотел было выйти на крыльцо, посмотреть, не едет ли отец, но тут навалился на него неодолимый свинцовый сон и потушил все мысли. Глебка уронил голову на стол и мгновенно уснул.
Когда он проснулся, сторожку наполнял вздрагивающий красноватый свет, а на лавке возле стены сидел отец и торопливо навёртывал на ногу портянку. Сам Глебка лежал врастяжку на тёплой лежанке.
Он снова закрыл глаза, потом потянулся и чуть приоткрыл их. Славно было лежать так на хорошо прогретой лежанке, в тёплой сторожке. И откуда оно это тепло взялось? То, верно, батя. Вернулся, поди, поздно, а всё-таки очаг затопил и Глебку на лежанку перенёс...
- Батя, - сказал Глебка, объятый блаженным полусном. - Батя, ты чего обуваешься?
- На станцию побегу, - сказал отец своим густым басовитым голосом.
Глебка заворочался на лежанке. Ему не хотелось, чтобы отец снова ушёл. Окончательно проснувшись, он открыл глаза и тут заметил, что за окном полыхает багровое зарево. Красноватые отсветы его волнами ходили по сторожке. Глебка сел на лежанке, спустил ноги и смотрел на разраставшееся зарево.
- Чего это, батя?
- На станции горит. Верно, снарядами белогады подожгли.
Отец поднялся на ноги, притопнул надетым сапогом, подтянул голенище и взялся за свою солдатскую папаху.
Глебку точно ветром сдуло с лежанки.
- И я с тобой, батя.
- Поздно. Куда ты на ночь глядя, - отозвался отец уже от порога. - Спи.
Он сильно хлопнул дверью и исчез. Только ступеньки крыльца затрещали под его крепкими ногами.
- Батя, - крикнул вдогонку Глебка, но ему никто не ответил.
Глебка стоял посредине сторожки, насупясь и переминаясь с ноги на ногу. У порога встряхивался и пофыркивал наставивший острые уши Буян. Глебка решительно подтянул подвязанные сыромятным ремешком штаны и сказал ему:
- Побёгли, Буянко.
Через минуту они были уже на дороге и в шесть ног мчались к станции, находившейся примерно в километре от сторожки. На станции было светло как днём. Горел пакгауз и ещё две станционные постройки. Горела обшитая тёсом водокачка. Верхушку её разнесло снарядом. На земле валялся щебень и скрюченное железо. То, что водокачка вышла из строя, сильно затрудняло тушение пожара.
Возле горящих зданий метались чёрные тени людей. Глебка присоединился к ним. Он таскал воду из колодца, вместе с другими разбирал высокие поленницы дров, потом побежал к беспорядочно сваленным перед пакгаузом тюкам и ящикам. Пакгауз пылал, нужно было оттащить в сторону груз. Глебка ухватил за край подвернувшийся под руку ящик, но он оказался слишком тяжёлым для одного. Тут подскочил какой-то высокий дядя, подхватил другой конец ящика, и они подняли его вдвоём.
Оказалось, однако, что и вдвоём нести ящик тяжело. Глебка закряхтел, но хотя ноги у него и подгибались, а ящик он всё же не бросил. Оттащив груз на сотню шагов, Глебка почувствовал, что дальше не может сделать ни шагу и сейчас угол ящика выскользнет из его рук. Хорошо, что как раз в это мгновенье Глебкин напарник скомандовал густым голосом:
- Опускай. Только не бросай, смотри. Осторожно. А то груз такой, что и нас с тобой на воздух поднять может.
У Глебки хватило сил осторожно опустить ящик, но тут же он и сам сел на землю.
- Тяжел, черт, - сказал напарник густым голосом, и только сейчас Глебка различил в этом голосе знакомые нотки. Он поднял голову и узнал отца.
- Ничего. Не так тяжёлый, - сказал он, смущённый тем, что выказал слабость, и присел на землю.
- Понятно, - кивнул отец. - Такому богатырю Микуле всё нипочем.
Отец усмехнулся в чёрную пружинистую бороду, и оба побежали за новым ящиком. Потом Глебка, в сутолоке потерял отца из виду и снова увидел его только под утро, когда пожар был уже потушен. Отец говорил о чём-то со станционным телеграфистом и с каким-то красным командиром в короткой курточке, кожаном картузе и с пулемётной лентой вместо пояса. Заметив Глебку, отец подозвал его к себе, и они пошли домой.
Буян, измазанный не то сажей, не то дегтем, деловито трусил впереди. Глядя на него, можно было подумать, что он принимал самое деятельное участие в тушении пожара.
Отец, сосредоточенный и угрюмый, всю дорогу молчал. От него пахло гарью и дымом; сапоги были сплошь заляпаны грязью; шинель в двух местах прожжена. Не лучше выглядел и Глебка. Придя домой, отец взял жёсткий голик и, сняв на крыльце шинель и сапоги, стал чиститься. Потом передал голик Глебке и скомандовал:
- А ну, пожарник, тащи теперь мыло и воду.
