– Как ты можешь такое сказать о себе?
Потому что она не о нем, о себе говорила.
По ее-то словам выходило сейчас, что никого у нее почти что и не было. А конкретно: я примерно четвертый-шестой.
– Врешь. (Не сходилось. Ничего не сходилось. Я же помню ее у художника Б.) По тебе десятками сохли. У тебя любовников было... Ты...
– Вот и не так.
Как же не так? Если так.
– Он хороший, он добрый, он благородный...
Позлить захотела меня?.. Потому у Долмата она Фомича, что лишь он, благородный, один взять такую ее согласился.
– Какую такую?
– Ну, посмотри на меня, протри глаза, я же уродина.
– Ты?!!
– Неужели ты не видишь ничего? Посмотри, какой нос у меня, какой подбородок, сплошная диспропорция, посмотри, как глаза расставлены!..
Я видел. Что-то было такое и с носом ее, и с ее подбородком, и с расположением глаз, и с тем, что она называла сплошной диспропорцией, но ведь это же все-таки шарм, разве не так?! Неординарность. Изюминка.
– Меня словно карикатурист нарисовал, таких не бывает в природе!..
– Слушай, Ю, а ты идиотка!
– И к тому же хромаю. Не замечал?
Не замечал. Я:
– Скажи, что еще заикаешься!
– Во всяком случае у меня трясется голова, – сказала Юлия очень тихо. – С детства. Синдром навязчивых движений.
И верно, голова у нее в самом деле тряслась, но чуть-чуть, совсем незаметно. Если это и синдром, то не ярко выраженный, почти изжитый. Может, в детстве сильнее тряслась. А сейчас она как будто мысленно соглашалась, когда ей что-нибудь говорили, или, напротив, как будто не соглашалась, потому что как будто не слушала, а думала о своем, или как напевала про себя какую-то нехитрую мелодию. И то – когда приглядишься. Я приглядывался. Она не обманывала. Ну и что? Разве у меня самого не трясется?
– Нет. У тебя – нет. А вот руки трясутся. Когда наливаешь.
И с хромотой то же самое – едва заметно.
– Зачем ты мне все это сказала, Ю, зачем?
– Чтобы ты не думал, что я Долмату не пара. Не такой он и старый, ему сорок два. Он просто выглядит старше.
– Я бы дал ему пятьдесят.
– А мне?
Двадцать четыре.
– Двадцать пять, – сказал я, надбавив.
– Тридцать семь, дорогой.
– Не шути.
– Возраст женщины выдают шея и руки. Посмотри...
И она показала мне то, что выдавало ее тридцать семь.
Тридцать семь – с половиной!
– Ты ослеплен. (Резюме.) Ну да ладно. Давай поедим.
Ей есть захотелось. Она послала за хлебом меня. Я пошел. Я пошел. Я пошел.
Удрученный, смущенный и ошарашенный, я спустился вниз на известное, но не мне, число этажей, потому что, четное или нечетное, в голове моей оно так до сих пор и не зафиксировалось. И вышел во двор. И оказался на улице, на Садовой.
И задышал я ее сырым знакомым воздухом.
А на стене газета висела, и узнал я, что многое произошло, пока был я там, наверху, – президент России попросил дополнительных полномочий, Украина решила уничтожить ракеты, а на территории кооператива «Улей» в Зеленогорске неизвестный маньяк зверски убил 130 кроликов, цена каждому кролику 100 рублей. И, приглядевшись, обнаружил я, что газета эта несвежая и весьма, а стало быть, и события тоже весьма, и не было свежести в них, новизны, и какая мне разница, если все так, было так или не так и когда, раз не помню я точно, какое сегодня число, и если серьезно не интересуюсь ходом новейшей истории?
А еще я увидел, что живет Сенная, как и жила, пошевеливаясь, поколыхиваясь. И народ в отсутствие трамвая брел толпой по трамвайным путям, обтекая бетонный забор. И проходил я сквозь вязкую барахолку, и принадлежал я медленному людскому потоку, и предлагали мне купить то пистолет Макарова, то сковородку, то валенки, а я целенаправленно шел за хлебом.
А в булочной я узнал, что выпущена купюра 200 рублей и 200 рублей похожи на фантик.
А беззубый старик у входа в метро, пьяный-пьяный, кричал: «Продаю женщину за три ру-бля-я-я-я!.. продаю женщину за три ру-бля-я-я-я!..» – и держал ее за руку, подругу свою, чтоб не упасть, тоже пьяную-пьяную и без зубов, и никто не хотел покупать.
И подумал я о Юлии, поднимаясь по лестнице, что Юлия – это мое сновидение. И что нет ее в самом деле в природе. И понял я, что никто не откроет мне дверь, если я позвоню. И я не звонил, а достал ключи и был печален.
Но открылась дверь без меня и без всяких «кто там?», и стояла Юлия в моей на две пуговицы застегнутой рубашке, молодая, красивая – с подбородком своим, глазами и носом.
Профессор Скворлыгин:
– Какой же вы все-таки молодец! Порадовали, порадовали нас, голубчик. Ваш рецепт очарователен! Надо же, миноги!.. запеченные в слоеном тесте!.. Безукоризненный вкус!
– А литературный пример? – воскликнул Долмат Фомич. – «Граф Монте-Кристо»!.. А?! Вот эрудиция!
– Мастер литературной подачи, – согласился профессор. – Признанный мастер.
– Положа руку на сердце, я очень боялся, что вы придете к нам с рецептом, как бы это выразиться поделикатнее... мясного блюда.
Зоя Константиновна:
– Фу, фу, мясо!.. (Ее передернуло.)
Долмат Фомич:
– Нет, это рыбное! Он принес рыбное!
Кулинар Мукомолов:
– Рыба – не мясо. И даже не птица!
Профессор Скворлыгин:
