Успех наш развивается: сегодня вечером получены новые телеграммы о захвате орудий и пленных. В «Би-ба-бо», где я был с Д’Актилем и Мирским, эту телеграмму читали со сцены под бешеные рукоплескания, оркестр грянул «Марсельезу», и было что-то глупое в том, что весть о
Были у Немировича на обеде. Гр. Е.С.Тизенгаузен рассказала смешной случай: ее швейцар после революции стал при встречах лезть к ней с лапою для рукопожатия. Графиня пожимала «честную трудовую руку», но одновременно перестала давать швейцару на чай. Одно из двух: или «честная рука», или «рупь-целковый»... Сие оказалось достаточным, чтоб швейцар мгновенно сократил демократичность и даже вспомнил о «Вашем сиятельстве». Василий Иванович{123} мотует[32]: уверяет, что в своем докладе, который он намерен читать в папином Союзе, будет призывать «схватиться за ножи и идти на улицу».
Несколько дней тому назад Аня видела на Невском Зинку, но не поверила глазам своим: невозможно, чтоб он был в Петербурге и не дал знать нам. Но оказалось, Зинка действительно был в Питере, только проездом, прямо проскочив с французской миссией на фронт. Ныне же, вернувшись с фронта, первым делом примчался к нам, нагруженный подарками для дам — духами — и для детей. Для него как (хотя и недавнего, но всецело уже проникнутого воинским духом) офицера — Россия кажется нестерпимой: то, что сейчас существует на фронте, — не армия; солдаты разнузданны, офицеры запуганы настолько, что не решаются даже пользоваться последними остатками своего по инерции действующего авторитета. Например, следующий случай: Зина с одним полковником наблюдал проходившую часть: шли черт знает как, развалины, не солдаты. «Видите, видите!» — сокрушался полковник. «А вы бы попробовали им скомандовать», — посоветовал Зина. И что же, едва развалины услыхали командный окрик, как моментально долгая привычка взяла свое: подтянулись, дали ногу, пошли весело. И если бы наверху поддержали бы офицерство, быть может, оно сумело бы овладеть положением. Но, к несчастью, верхи только способствуют разложению. Верховный — умный, хитрый эгоист, делающий карьеру на подхалимстве к Совдепу, так же, как некогда делал ее в дни своего знаменитого, бессильного и зря разрекламированного «прорыва», на подхалимстве к государю{125}. Керенский — дребезжащий болтун, втайне боящийся офицерства, самовлюбленный, уверенный чуть ли не в том, что ему предстоит карьера Александра IV. Он очень популярен, но популярности этой грош цена: солдаты привыкли отождествлять его с той «слободой», которая губит армию. Керенский для солдата — знамя разложения, мира, унижения офицерства. И стоит солдату уразуметь, что Керенский все-таки хочет дисциплины и войны, — конец его популярности! Комиссары при армии — черт знает что: достаточно сказать, что в 12-й таковым состоит большевик Нахимсон{126}. Для характеристики их любопытен следующий случай: один из них, встретясь на вокзале в Смоленске с Зиною, язвительно сказал, указывая на Владимира с мечами, пожалованного Зине Брусиловым: «Орден получили? Не понимаю, как вы, еще так недавно бывший близким к социалистам, можете носить эти империалистические побрякушки?» — «И, заметьте, гордиться ими», — ответил Зина. И это говорил представитель правительства! Ну в какой стране возможен такой чиновник, кроме нашего Дуракова царства, где сейчас цензом для занятия видного поста считается пребывание на каторжных работах?
