Дорога до Никитовки — пренеприятная. /.../ По дороге давка, к счастью, лишь до ближайшей станции, дальше свободно (от Бахмута возможно было прилечь и заснуть), всеобщее антибольшевистское настроение (быть может, потому, что вагон II класса, — то есть, фактически, он IV-классный, но на нем плакат: «Се лев, а не собака» — «Только для гг. пассажиров I и II кл.»), много офицеров, едущих на призыв по гетманской мобилизации к своим участкам. Наклон мысли у них смутный: с одной стороны — надо организовываться, чтобы не пустить большевиков, с другой —
Кстати: mot фон Менгельбера{200}: «Execellenz, как вы относитесь к гайдамакам?» — «Да как можно относиться к людям, у которых из головы растет хвост?{201}»
Дорога вообще в порядке, но чувствуется некоторое запустение: явно, что наводившая порядок рука ослабла... Большие станции — Изюм, Бахмут, Никитовка — недурны: светится электричество, чисто, в буфетах еда; полустанки и даже средние станции, вроде Змиева, — отврат! тьма, грязь, керосиновая коптилка в единственном числе на весь «вокзал». Ехали густыми лесами; по этому поводу веселенький разговор: о разбойниках. Шалят здорово — отчасти дезертиры, отчасти — молодые парни окружных деревень. Открытого восстания здесь не было во все время германской оккупации, но разбойная гверилья процветала, благодаря густым лесам по Осколу, даже в дни наибольшей германской непреклонности. Один из сопутников, молодой офицер, мелкопоместный из-под Славянска, говорил, что все лето они у себя в усадьбе несли форменную караульную службу, спали не раздеваясь, с оружием, — веселая жизнь! У нас, в Черниговщине, —
Еще любопытный разговор, со всей полнотой выявляющий неизреченную бездну гениальности и здравого смысла у правителей Державной Украины... После Бахмута к нам подсел старичок-кондуктор, принявшийся слезно жаловаться на то, что, прослужив 30 лет на Южной дороге, теперь никак не может привыкнуть к Северо-Донецкой: и жалованье меньше, и там он был обером, а здесь — младшим и т.д. Мне старичок понравился — настоящий трудящийся человек, не из «пролетариата», не смотрит на труд лишь как на средство шантажа хозяина. Во время большой забастовки (в мае) он был вполне сознательным «штрейкбрехером». И Управление Южной дороги отблагодарило старика тем, что при сокращении штатов уволило его в первую очередь.
Ехавший с нами инженер (кажется, важная шишка), внимательно расспросивший старика и обещавший ему помочь, говорил не без горечи: этот случай не единичен, сплошь и рядом выгоняют служащих, которые в дни большой забастовки исполняли свой долг, а на их место сажают чуть ли не большевистских агитаторов... Когда слышишь эдакое, начинаешь сомневаться насчет возможности появления у нас столь чаемого мною Суллы...
Вообще же декларацион, к несчастью, делает большие успехи: говорят о «выступлении большевиков» в Юзовке и в Мушкетове, а в Никитовке я читал газетку, издающуюся в Енакиеве (сверхбольшевистское гнездо!) — декларацион на 70%! Газета левоменьшевистская, пишут там те же харьковские Сацы и Коны, но тон — куда харьковскому «Пути»! Казалось, воскресла, недоброй памяти, не к ночи будь помянута, горьковская «Новая Жизнь»: особенно ненавидят добровольцев, такие слова загнуты по адресу Деникина, что меня охватило полное бешенство...
Коллекция mots в Никитовке обогатилась новым анекдотом (рассказывал какой-то поручик соседке):
«— Дед, а дед, что теперь твой внук делает?
— Служит, батюшка, служит, хорошая служба!
— Да где служит?
— А в бандах, батюшка, в бандах...»
Чем не декларацион?
Одна попутчица уверяла меня, будто Никитовский вокзал замечателен тем, что на нем арестовали Бочкареву, когда она пыталась перейти большевистский фронт, направляясь к Корнилову. Не знаю, так ли это? Про Бочкареву писали, будто она расстреляна. Если правда — жалко.
