Нас было четверо товарищей: Богораз, Иохельсон, Штернберг и я. Все мы в годы нашей ссылки посвятили себя этнографическим исследованиям. Все мы по возвращении из ссылки горели желанием обработать собранные нами материалы и издать их, чтобы таким образом подвести итог нашим многолетним научным изысканиям, которые мы производили с неустанной энергией и любовью. Мы думали все, что наши научные работы представят собою хотя и скромную, но все же научную ценность. Но капризный бог – случай – уготовил не для всех нас одинаковую участь. Иохельсону, Богоразу и Штернбергу он почти чудесным образом помог осуществить их желания – и они стали все трое известными этнографами. Мне же достался другой удел. Я был вынужден на много лет отложить в сторону свои этнографические материалы и избрать себе совершенно иной жизненный путь. Текущие дела мои, занятия на службе, сотрудничество в периодических изданиях, адвокатская практика, общественная деятельность отнимали у меня все время без остатка. Вести серьезную научную работу я не имел никакой возможности. И только во время моего вторичного изгнания, когда я в 1918–1919 годах очутился за границей, передо мною открылась снова возможность посвятить себя серьезной и систематической научной работе. Но это был уже совсем новый этап в моей жизни…
Как ни тяжел был гнет реакции в 1899 и 1900 годах, все же чувствовалось, что недовольство и возмущение правительственным террором растет среди самых различных слоев населения. Это возмущение все чаще вырывалось наружу и принимало самые разнообразные формы протеста. Волна студенческих беспорядков прокатилась в целом ряде университетов и других высших учебных заведений в Петербурге, Киеве, Харькове, Одессе. От времени до времени разгорались рабочие стачки, принимавшие подчас довольно крупные размеры; и даже в деревнях в то время вспыхивали довольно серьезные беспорядки, несмотря на то, что такие беспорядки подавлялись с необыкновенной жестокостью. Словом, перестали бояться жандармов и казацких нагаек.
В 1900 году на петербургскую учащуюся молодежь и на прогрессивную общественность произвела потрясающее впечатление трагическая смерть студентки Ветровой. Было известно, что она была арестована и заключена в Петропавловскую крепость. В чем жандармы ее обвиняли, нельзя было дознаться; невозможно было также выяснить, в каких условиях ее содержали в заточении, но вскоре после ее ареста по Петербургу распространилась страшная весть, что Ветрова себя облила керосином и сожгла себя. Трудно передать, какое неописуемое волнение и какое глубокое возмущение против правительства вызвала эта весть среди университетской молодежи, а также в передовых кругах петербургского общества.