Это произошло во время моей наиболее интенсивной работы в «Трудовой группе». В связи с одним вопросом, касающимся этой работы, мне пришлось посетить Кулишера. Мы вообще были хорошими друзьями. Много лет работали мы вместе в еврейском Центральном комитете. Как я уже упомянул, пришел я к Кулишеру по поводу общественного дела и случайно при мне оказались обе мои книжки. Когда Кулишер их увидел, то сразу ими заинтересовался, посмотрел и тут же отодвинул их рукой: «Это…», – вскрикнул он. Я не могу здесь повторить этого слова, которое он употребил. Но это было очень резкое и обидное слово. Понятно, что я был очень поражен такой оценкой моих бедных книжек, которые он так жестоко осудил, даже не зная их содержания. Но мое изумление длилось недолго. Я сразу рассмеялся, потому что понял, что его экспансивная реакция вполне соответствовала его психической и духовной натуре.
Высокообразованный человек, ходячая энциклопедия разносторонних знаний, он прожил очень интересную, богатую впечатлениями жизнь. В молодые годы он был журналистом. Он занимал руководящее место в «Одесской газете», и его талантливые статьи читали со страстным интересом. Газета «Заря», которую он редактировал в Киеве много лет, выделялась своей смелостью и отважной защитой демократических идей в то время, когда в Киеве бушевал известный реакционный генерал-губернатор Дрентельн. На этой газете воспитывались политически и культурно многие молодые читатели.
Позднее Кулишер был вынужден поменять свою профессию. Он стал адвокатом, и в новой профессии он опять показывает свои огромные знания. Он был известен как глубокий и высокообразованный юрист.
Но как ни значительна была его деятельность публициста и адвоката, журналистика и право являлись для него ежедневными, хотя и нужными, но все-таки обыкновенными занятиями. Свою праздничную, истинно духовную атмосферу он находил в науке, социологии, истории религиозной философии, древней истории, этнографии. Эти науки разжигали в нем энтузиазм, в этих высоких материях его душа находила тот свежий воздух, в котором он нуждался. С его исключительной любовью к науке могла соперничать только его горячая преданность еврейскому народу, которому он служил всю свою жизнь, как настоящий духовный рыцарь, отдавая русским евреям в самые тяжелые моменты их жизни всю свою энергию и все свои знания.
Формально Кулишер был убежденный безбожник, но на самом деле его любовь к науке имела глубоко религиозную почву. Вот почему он так резко осудил мои книжки. С точки зрения его подхода к науке моя попытка объяснить проблемы народного представительства на 30–40 страницах была профанацией; и дать обозрение кровавой драмы, получившей в России название выборной кампании, на 70–60 страницах – еще большей профанацией. Так я его понял. В реакции Кулишера выразилось его отношение к серьезному печатному слову, а его резкое выражение вызвало у меня смех, потому что не имело ничего общего с какой бы то ни было оценкой книги.
Справедливости ради следует подчеркнуть, что Кулишер сразу спохватился, что выразился слишком крепко, и, чтобы сгладить впечатление, он обратился ко мне со словами: «Вот ваша книга о Забайкалье – это серьезная научная работа, не то что эти книги». Начинать с ним дискуссию мне не хотелось, чтобы его не огорчать. Я переменил тему, и мы продолжали беседу в мирном тоне.
Само собой разумеется, что описанный эпизод никаким образом не повлиял на наши добрые дружеские отношения.
Чтобы правильно понять роль первой Думы в России, в жизни и настроениях страны, надо вспомнить, при каких обстоятельствах она была созвана, какие цели ставило перед собой ее большинство.
Во всей России бушевал государственный террор, массовые аресты, ссылки и уничтожение революционеров, карательные экспедиции, еврейские погромы и т. д. Манифест от 17 октября выглядел дьявольской провокацией с целью уничтожения всех элементов, которые косвенно или непосредственно принимали участие в освободительном движении. Но расчеты высокопоставленных убийц провалились, потому что большинство депутатов в Думе вошли в нее с твердым намерением бороться за настоящую свободу России. Итоги выборов так перепугали царя и его компанию, что они не остановились перед актом, фактически уничтожившим значение манифеста.