К нам стали докатываться волны беженцев – крестьян, спасавшихся от нашествия немцев на пограничные области, и евреев, выселенных из прифронтовой полосы. Изголодавшиеся, исхолодавшиеся, – многие бежали с такой поспешностью, что бросали все свое имущество на произвол судьбы, – они производили потрясающее впечатление. У некоторых из них в глазах застыло беспредельное отчаяние и немой ужас, точно перед их умственным взором все еще стояли страшные картины смерти и разрушения, свидетелями коих они были. Беженцев было так много, что трудно было найти для них помещения, а между тем в Иркутске уже стояли трескучие морозы и этих несчастных необходимо было так или иначе устроить и приютить. И я припоминаю, как прекрасный зрительный зал иркутского Общественного собрания был превращен в ночлежку; в ложах были устроены нары, и сотни людей – старики, женщины, дети – спали там вповалку. Всю эту массу надо было кормить. На первых порах продовольственная часть была еще очень плохо организована, и пища для беженцев готовилась самым примитивным образом. На улице, перед зданием Общественного собрания были разложены костры, откуда-то добыли громадные чугунные чаши, и в этих чашах на открытом воздухе в трескучий мороз иркутские дамы из Общества, закутанные в шубы и платки до неузнаваемости, готовили с утра до вечера сытную и горячую пищу для несчастных жертв войны.
Отмечен ли этот необыкновенный акт жертвенности иркутских женщин в анналах Сибири?
Пребывание беженцев в Иркутске было кратковременным. По мотивам санитарии и по соображениям целесообразности их постепенно расселили по всей Иркутской губернии, по деревням и по небольшим городам. Это была весьма нелегкая задача. Чтобы отправлять их на место их назначения в суровые зимние месяцы, надо было прежде всего их надлежащим образом одеть и обуть. Готовых запасов одежды и обуви не было; их доставали путем сбора; необходимо было также организовать продовольствие беженцев в пути. Всем этим сложным и непривычным делом ведали Иркутский отдел Союза городов и еврейская общественная организация «Екопо». Огромную помощь этим организациям оказывали многие частные лица, которые со свойственной сибирякам щедростью жертвовали в пользу беженцев все им необходимое. Так и Иркутск стал участником той страшной драмы, которую Россия пережила в годы мировой войны.
И вот в момент, когда иркутская общественность напрягала все свои силы, чтобы оказать необходимую помощь заброшенным в Восточную Сибирь несчастным жертвам войны, иркутские жандармы сочли нужным свести со мною счеты и посадить меня в тюрьму.
И произошло это следующим образом. По-видимому, жандармы давно искали случая расправиться со мною. Иркутское губернское жандармское управление помещалось рядом с домом, в котором я жил, и агенты охраны имели полную возможность следить за всем, что происходило у меня. От их глаз, конечно, не ускользнуло то обстоятельство, что мой дом был широко открыт для политических ссыльных, что многие из них проводили в моей семье целые дни и вечера. Политический ссыльный Е.Ф. Роговский был моим помощником по адвокатским делам и жил даже у меня на квартире. Все это, по-видимому, крайне не нравилось жандармам, и они искали случая положить конец моей «вредной» деятельности. И в ноябре 1914 года им показалось, что этот случай им представился, и они нагрянули ко мне с ордером о безусловном аресте, произвели тщательный обыск в моем кабинете и комнате, где помещалась канцелярия, и предъявили мне обвинение не больше и не меньше, как по статье 102 Уголовного уложения, то есть «в соучастии в тайном сообществе, поставившем себе целью насильственное ниспровержение существующего государственного строя». Крайне удивленный всем этим и зная хорошо, что я никакой революционной деятельностью в то время не занимался и ни в какой нелегальной организации не состоял, я спросил жандармов, в каком же конкретном преступлении я обвиняюсь. На это последовал ответ, который меня совершенно ошеломил: «Вы, – сказал мне жандармский ротмистр, – являетесь главарем местной группы анархистов-коммунистов». «Вы шутите», – воскликнул я, столь диким и нелепым мне показалось это заявление жандарма. «Нет, не шутим, – сказал тот вызывающим тоном. – У нас есть неопровержимые доказательства: на днях в Иркутске состоялась конференция анархистов-коммунистов, и протоколы этой организации печатались политической ссыльной Шаталовой в вашей канцелярии и на вашей пишущей машинке».