В 1931 году я получил от редактора «Цукунфта» Лесина письмо, в котором он предложил мне написать для его журнала мои воспоминания о «Народной воле». Надо сказать, что Лесин поддерживал со мной весьма частую и оживленную переписку, и мне очень нравились его письма: помимо их дружеского, вполне товарищеского тона, они были весьма содержательны. Я часто находил в них отзывы о моих писаниях, советы и указания, какие именно темы больше всего интересуют в настоящее время американского читателя и т. д. Крупнейший еврейский поэт и блестящий публицист, он обладал также очень тонким вкусом и чутьем настоящего литературного критика. Поэтому, когда он одобрял какую-нибудь мою статью, я мог быть уверен, что она действительно удачная, и это меня подбадривало. И вот, когда Лесин предложил мне написать свои воспоминания, я с радостью принял это предложение, но я себя спрашивал, удастся ли мне этот вид писания. Мне раньше как-то в голову не приходило писать свои мемуары. Правда, в 1927 году я сделал небольшой опыт в этой области. После смерти моего друга Л.Я. Штернберга жена его написала мне письмо, в котором сообщила, что Академия наук имеет в виду издать сборник, посвященный памяти Л.Я. Штернберга, и просила написать свои воспоминания о детстве Штернберга, его юности и об его участии в «Народной воле». Я с большим волнением писал эту статью. Но издание этого сборника почему-то замедлилось, причем выяснилось, что в сборник войдут только статьи, посвященные научной деятельности Штернберга. Тогда вдова покойного С.А. Штернберг передала мои воспоминания в редакцию журнала «Каторга и ссылка» – так, кажется, назывался журнал, издававшийся Обществом политических каторжан, и редакция охотно их напечатала.
Как бы то ни было, но я отозвался на предложение Лесина и написал четыре статьи о «Народной воле» и о нашем – моем и Штернберга – участии в деятельности этой партии. Помню, что Лесину очень понравились мои воспоминания, и он с видимым удовольствием сообщил мне, что публика читала их с большим интересом.
Признаюсь, я был очень рад тому, что Лесин дал мне возможность поделиться с читателями «Цукунфта» своими воспоминаниями о том, чем была партия «Народная воля» и какую большую историческую роль она сыграла в русском освободительном движении. Ведь я был одним из немногих оставшихся в живых «могикан» народовольчества.
Прошло два года, и я получаю от Лесина письмо, в котором он выражает сожаление по поводу того, что я прервал свои воспоминания и что я их не продолжаю. Полагая, что описание моего дальневосточного жизненного пути может представлять интерес и общественный, и литературный, Лесин убедительно меня просил продолжать свои мемуары и посылать их ему, обещая печатать их без всякой задержки. И действительно, мои воспоминания печатались в «Цукунфте» в течение целого ряда лет. Много раз я спрашивал Лесина, не приелись ли мои мемуары читателям – очень уж далеки от нашего времени эти события. Лесин настаивал: «Ну что вы, пишите, Ваши воспоминания читаются с неослабевающим интересом».
Так родились мои мемуары.
С особым теплым чувством я вспоминаю свое участие в работе «Кружка русско-еврейской интеллигенции», возникшего в Париже в 1933 году. Образовался он, если память мне не изменяет, по инициативе следующих лиц: А.С. Альперина, Р.М. Бланка, С.М. Гинзбурга, пишущего эти строки и С.В. Познера, и имел он вначале своею целью идейное сближение жившей в Париже разрозненно русско-еврейской интеллигенции и удовлетворение общей потребности обсуждать совместно волновавшие каждого в отдельности вопросы еврейской жизни.
Назвали мы себя «Кружком русско-еврейской интеллигенции» не только потому, что мы были все выходцами из России, но и потому, что, глубоко чувствуя кровное и духовное родство с еврейским народом, мы в то же время любили Россию как свою родину и вполне ценили ее духовную культуру, которую мы впитали в наши юношеские годы и в атмосфере которой мы жили все время, пока мы не вынуждены были эмигрировать. И этой своей особенностью наш кружок отличался от целого ряда других парижских еврейских организаций, в которых также шла культурно-просветительская работа и велась широкая идейная пропаганда. И там, как, например, в «Федерации еврейских обществ в Париже» или в клубе Медема, еврейские проблемы трактовались и дебатировались во всем их трагическом многообразии, но в подходе этих организаций к обсуждавшимся проблемам отсутствовал, если можно так выразиться, русский фон. Там говорили почти исключительно на идише и очень редко по-французски, и не было ни нашего умонастроения, ни нашей особой психологии, которая нас незримыми многочисленными нитями связывала с Россией и с горечью вынуждала следить за тем, что большевики сделали с этой великой страною.