Дорогие мои, ненаглядные папа и мама. В субботу председатель Следственной комиссии объявил мне, что я уже больше ведению их не принадлежу, так что теперь должна просить министра о пресечении меры заключения. Я уже послала бумагу и просилась к вам под домашний арест. Я боюсь верить этому счастью. Теперь все дело в руках министра. Молюсь все время, чтобы Бог помог и скорее меня перевезли, так как буквально погибаю. Ослабела совсем. Верю в доброе сердце министра и что все будет хорошо. Если к вам нельзя, то в лазарет. Все равно куда, — мне все кажется, что здесь умру не дождавшись. Ехать в Терриоки нельзя, а остаться в Петрограде. Переговорите обо всем. Верно же не знаю и ничего нового вообще не могу сказать. Эту неделю письма от вас не получила. Счастлива и тронута письмом моих раненых. Всех вас, Алю, Сережу целую, обнимаю. Благословляю и люблю. Как тяжело весной быть в тюрьме. Но на все — воля Божия. Теперь надеюсь, и эта надежда немного поддерживает. Обнимаю всех в домике и лазарете. Не знаю, где вы теперь — здесь или в Финляндии. Теперь, дорогие, будьте здесь, устройте и узнайте все. Хранит Христос. Любящая, настрадавшаяся дочка Анна.
Совсем не могу спать, что так мучительно… Душно ужасно… Чувствую вообще себя совсем плохо… Помолитесь.
Трубецкой бастион, май
Дорогая мама. Какое терзанье опять вчера свиданье с тобой. Не верь, когда говорят, что мне безопаснее здесь, — ведь всякая женская тюрьма лучше этого ада. Во-первых, все — ложь; Муравьев, например, вчера опять приходил, говоря: «Вы знаете, ведь от меня не зависит, а от министра юстиции, у него могут быть высшие соображения (…). Конечно, если спросят Комиссию — мы ответим, что ничего против вашего освобождения не имеем». Нельзя ли попросить министра юстиции перевести хоть меня арестованной в лучшие условия, хоть окно, а не форточку у потолка. Я вчера не могла смотреть на тебя: мне так и тебя, и себя было жалко. Золотые мои, вы все хлопочете, а вас все обманывают. Меня опять допрашивал судебный следователь, 4 часа, — пойми усталость и терзание, им все эти мучения мои счастья не принесут. Родная, ведь они сначала знали, что за мной нет преступления, взяли только из-за близости, хотя теперь и отнекиваются. — Неужели П. Игнатьев не мог бы попросить Львова, ввиду моей болезни. Они все мягко стелют, чтобы жестко спать.
Трубецкой бастион, четверг
