Конечно, как «постановочный план» предложение Давыдова было достаточно наивным. Но ведь и большинство спектаклей Александринки того времени имели в своей основе не какой-нибудь особенный замысел постановщика, а идеально сыгравшийся коллектив этих великолепных актеров, где М.Г.Савина «бегала» между К.А.Варламовым и В.Н.Давыдовым, да здесь же сидела в кресле В.В.Стрельская, и все это поддерживалось целой плеядой той талантливой молодежи, какой были тогда М.А.Потоцкая, М.П.Домашева, Ю.М.Юрьев, Н.Н.Ходотов и многие другие.
В спектакле «Месяц в деревне» замечательная игра Савиной была достойно окружена и поддержана остальными участниками, среди которых первое место бесспорно принадлежало Давыдову в роли доктора Шпигельского. Этот как будто второстепенный персонаж занимал в спектакле очень существенное место, как, впрочем, и в пьесе Тургенева. Шпигельский - единственный человек в пьесе, равный Наталье Петровне по уму. Поэтому же он единственный, кто не преклоняется перед Натальей Петровной. Он, единственный, видит ее насквозь, обмануть его для нее невозможно. Оба они - Наталья Петровна и Шпигельский - не любят друг друга, но Наталья Петровна еще и чуть-чуть побаивается доктора, его злого языка и ядовитых намеков. «Видно, барыням не по нутру, коли у нашего брата глаза зрячие»,- так характеризует это Шпигельский.
Давыдов играл Шпигельского исключительно тонко и умно. По виду это был типичный старый добряк, «доктор с золотым сердцем» из старых переводных романов. Он много смеялся, шутил, весело потирая руки, рассказывал смешные истории и случаи, но губы его смеющегося рта поджимались порой в жесткую складку, а глаза - добрые, стариковские глаза - вдруг начинали буравить собеседника, как острые гвозди. Но сейчас же рот снова расплывался в улыбке, ласково улыбались и глаза, трясся от добродушного смеха толстый живот. У Шпигельского. все было заранее обдумано и нацелено. Вот он рассказывает о барышне Вереницыной, которая объявила, что любит двоих - «каковы чудеса?» - и Давыдов, говоря это, буравил глазами Наталью Петровну и Ракитина. Ласковые шуточки, невинные фразы - все звучало проницательными намеками. Все, что слышал Шпигельский, все, что он видел, умея войти невзначай,- все это он умел наматывать на ус и присоединять ко всем прежним «материалам», лежащим в его злой памяти. «Вот как!», или «Неужели?», «Ага!» - невинно говорил при этом Давыдов, а глаза выдавали напряженную работу соображения, сопоставления, логических выводов и следствий.
Между Шпигельским - Давыдовым и Натальей Петровной - Савиной все время шел внутренний поединок, скрещивались шпаги, делались выпады, отбивались удары. Иногда в этом поединке наступало нечто вроде перемирия. Все эти фазы отношений были явственно ощутимы в первом действии, в трех моментах, касающихся сватовства Большинцова. Сперва Шпигельский передавал Наталье Петровне, что вот, мол, Большинцов сватается к вашей воспитаннице Вере Александровне. Наталья Петровна была от души удивлена этим сватовством. Как - к Верочке? Пожилой Большинцов? Она подзывала Верочку, задавала ей вопросы, чтобы заставить ее разговориться, и, слушая детски-наивные верочкины разговоры, кивала Шпигельскому, как бы говоря: «Ну, разве вы не видите? Она - ребенок, этот брак невозможен!» Шпигельский - Давыдов неохотно и с сожалением покорялся этому решению. Но тут вдруг Верочка начинала с восторгом рассказывать о Беляеве, какой он смелый, какой хороший, какой веселый и искусник. Давыдов - Шпигельскнй весь настораживался, как собака, делающая стойку: он слушал слова Верочки, но смотрел не на нее, а на Наталью Петровну. Он явно читал ее мысли, ее опасения, в эту минуту возникшие. И, наконец, в конце этого же первого действия, когда Наталья Петровна, неуверенно, слегка запинаясь, говорила Шпигельскому негромко: «Мы еще с вами поговорим…», Давыдов - Шпигельский, опять-таки как собака, которой бросили кусок, ловил на лету мысль Натальи Петровны. «Насчет Веры Александровны?» - спрашивал он, весь подобравшись. И, получив утвердительный ответ, радостно, с облегчением вздыхал. Он молча кланялся, галантно предлагал Наталье Петровне руку, и они уходили в столовую обедать. Несчастье Верочкиной жизни было решено.
В одной только сцене,- в объяснении с Лизаветой Богдановной, - Давыдов - Шпигельский снимал с себя личину диккенсовского «брюзги с золотым сердцем». Он говорил очень просто, слегка иронически и почти искренне. В этой сцене он был почти жалок и почти страшен. Человек, выбившийся из нищеты, наглотавшийся унижений и продолжающий ежедневно глотать их, неудачник и потому озлобленный, завистливый, зложелательный,- вот каким являлся Давыдов - Шпигельский в этой сцене. Но еще минута,- и жесткая складка губ, так же, как и злой, буравящий взгляд, расплывались, тонули в веселых добродушных морщинках, и толстяк доктор напевал своей будущей супруге детскую песенку про козлика, которого съели волки:
…Серые волки козлика съели…-
