Голос Орленева не только не отличался красотой, как, например, голос Комиссаржевской или Качалова, но был глуховат по звуку, легко срывался. Было в нем, однако, то чародейство, что и во всей актерской личности Орленева. Этот человек невысокого роста, невидной фигуры, с глухим сероватым голосом мог «брать» зрителя в плен с первых же произнесенных им слов. И уже зритель видел его преображенным, прекрасным, голос казался музыкой, звенел то червонцами смеха, то бубенцами слез. Сегодня,- спустя 48 лет! - я помню эту ответную речь Рожнова - Орленева слово в слово, с малейшими интонациями, так, как будто слышала ее вчера. За внешним убожеством этой речи, за корявым ее косноязычием и вульгарной мещанской лексикой Орленев с музыкальнейшим тактом показывал большие чувства прекрасной человеческой души. И глуховатый, задыхающийся от волнения голос его беспокоил, тревожил мучительно. Это поднимало пьесу В.Крылова,- хотя и одну из лучших его пьес, но все же ремесленную 1001-ю вариацию на тему о маленьком счастье маленького человека, растоптанном ногами сильных мира,- до высот трагического, заставляя вспоминать такие образы, как Акакий Акакиевич из гоголевской «Шинели». И уже в описанной первой сцене было ясно, сквозь какие моральные шпицрутены предстоит пройти маленькому человеку Рожнову.
Постепенное отрезвление и прозрение Рожнова Орленев раскрывал удивительно правдиво и сильно. Упоенный счастьем Рожнов долго не замечает, что над его головой нависли грозовые тучи. Между тем оба претендента на будущую благосклонность его жены, генерал и помещик, поссорились между собой, и генерал начинает вымещать зло на Рожнове. К Рожнову придираются, его снижают по службе, обижают, и Рожнов сперва только тоскливо недоумевает: за что? Вслед за генералом и вся свора чиновников, выслуживаясь перед ним, обрушивает на Рожнова ехидные намеки, обидные недомолвки, недоговоренные грязные сплетни. И наконец сам генерал, «его превосходительство», говорит Рожнову в глаза, без обиняков, будто жена его - на содержании у богача, будто сам Рожнов - снисходительный муж, чуть ли не торгующий женой. «За любовь такой красавицы вы еще мало с него требуете!…» В этой сцене Рожнов - Орленев переходил от мучительного недоумения к ужасу перед раскрывавшейся картиной грязи и мерзости - и наконец к исступленному бешенству от оскорбления не за себя, а за жену. «Ваше превосходительство, ведь и крыса поганая, если ее ногой пинать,- в сапог вцепится! А ведь я - человек!…» Синие глаза Орленева метали искры, как электрические разряды,- он был страшен, когда кричал двинувшимся на него чиновникам: «Не подходи! Драться буду! Убью! За жену мою я вступаюсь… Для нее и службу, и все - к черту пошлю!…»
Но, пожалуй, еще сильнее проводил Орленев следующее действие. После описанной сцены с чиновниками и «его превосходительством» Рожнов с отчаяния запивает и много дней скитается где-то, не решаясь вернуться домой. Когда он наконец приходит, между ним и женой вспыхивает ссора. Измученная тревогой, не знающая за собой вины (высокие покровители пока только подбираются к ней, как к лакомой добыче, но еще не сделали последнего шага), Оля оскорблена поведением Рожнова, его дерзостью, за которую его прогнали со службы. Она требует, чтобы он шел просить прощения у «его превосходительства», чтобы вымолил у него службу. Орленев - Рожнов слушает ее с ужасом. В нем самом за эти тяжкие дни произошли разительные внутренние перемены: он теперь настолько же прозорлив, насколько раньше был слеп. Он ни минуты не сомневается в том, что жена чиста перед ним, но он уже понимает, какой страшный мир окружает их обоих. Он пытается убедить ее, что не от этих людей надо им ждать помощи: «Чернорабочими работать будем, провались они, эти благодетели!» Выведенная из себя его упрямством, Оля прогоняет Рожнова прочь: «Мой дом, не твой! - кричит она (дом подарен ей Силантьевым).- Одна жить хочу! Уйди!» Это - полное крушение. Рожнов чувствует, что между ним и Олей оборвалась последняя связь, что в чем-то, самом главном, они не могут сговориться. Орленев сначала растерянно бормотал: «Что ты, что ты…» Потом долго, молча, ничего не отвечая на ее крики, смотрел на все невыразимо опечаленными глазами. «Будешь одна… Будешь…»,- говорил он почти шепотом и стремительно убегал.
