Нимфомания. Этот диагноз сразу всплыл у меня в голове. Девочка в период полового созревания получила сильнейший стресс, связанный с сексом. Тут возможны не только психические отклонения, но и гормональные. Я даже не представляю, как подобное лечить. Но что-то делать надо. Потом… Сейчас же стоит до конца понять всю картину душевного состояния Натальи Дмитриевны Витковской.
С баронессой мы разговаривали долго. Постепенно её отчуждение ко мне проходило, и несчастная женщина, впервые столкнувшись с человеком, который не осуждает, а внимательно слушает, начала раскрываться.
Распутница. Позор семьи. На самом деле жизнь Витковской была непрекращающимся кошмаром. Даже в стенах нашего приюта прошлое не оставляло её. Оказывается, княгиня Зобнина была ей не подругой, а настоящей госпожой. Она знала про похождения Натальи несколько секретов, обнародование которых светило баронессе заточением чуть ли не в узилище. Знала и шантажировала. Даже иногда, выплёскивая своё постоянное раздражение, била, понимая, что та не пожалуется.
— Теперь, — грустно сказала Витковская, — Зобнина на свободе и обязательно предаст гласности мои преступные дела, завязанные на похоти. Свою жизнь я закончу в холодной келье без надежды увидеть солнце. Она обязательно это сделает. Ей доставляет удовольствие страдания людей.
— Не отчаивайтесь, Наталья Дмитриевна, — попыталась утешить её я. — Вы же больны и не отвечаете за некоторые свои действия. Это подтвердит и Илья Андреевич. Быть может, у меня получится вылечить вас своим Даром и снова заживёте нормальной жизнью.
— Вы очень добры, Елизавета, но жизни у меня больше не будет в любом случае. Даже если стану самой праведной во всей Москве, то былое останется в памяти многих.
— Можно уехать из столицы. Куда-нибудь подальше. На Урал, например. Там начать новую жизнь, не афишируя прошлое. Заведёте семью.
— Не получится. Если и смогу влюбиться, то всегда возможен случайный риск разоблачения моего распутства. Слухи имеют дурную привычку просачиваться даже сквозь камни. В результате пострадает моя новая семья. Да и жить в постоянном страхе, ожидая подобного, не смогу. А если болезнь вернётся? Вы сможете дать гарантию, что этого не произойдёт?
— Я даже пока не уверена, что смогу её вылечить.
— Вот видите! Так что доживать мне одинокой, никому не нужной старухой. Дай Бог, не похотливой — это совсем ужасно. Я много обо всё этом думала. Выхода нет… Только смерть.
— Выход есть всегда, — тепло сказала я.
После этого встала и, подойдя сзади, положила на голову Натальи руки, напитав их Даром.
— Отдохните. Вам нужен сон. Пусть он будет лёгким и счастливым. Пусть в нём будет много солнца и доброжелательных улыбок. Спите… Спите…
Как только баронесса обмякла, то перетащила её из кресла на кровать и прошлась Даром по всему телу. Потом, не мешкая, пошла искать матушку Клавдию. Та нашлась на улице, строго отчитывающая двух понурых монашек.
— Матушка Клавдия, — вежливо обратилась я к ней. — Не уделите ли вы мне время?
— Что-то ты больно вежливая, Елизавета. Не к добру.
— Потому что мне сейчас нужна ваша помощь служительницы Господа.
— Мы все ему служим деяниями и помыслами своими.
— Согласна. Где мы можем с вами поговорить наедине?
— Пойдём в мою келью.
Жилище Клавдии действительно напоминало келью, хотя и было в отдельном срубе, предназначенном для сестёр. Тут я оказалась впервые. Маленькая комната поражала своей чистотой и аскетичностью. Широкая деревянная лавка, одновременно выполняющая функцию и спального места, и стульев, да грубо сколоченный столик с открытым молитвенником и огарком свечи в подсвечнике — вот и вся мебель. Но на стенах висело множество икон. Сразу видно, что очень старых. Благодаря им создавалось впечатление, что нахожусь в маленьком храме.
— Что? Не по нраву мои “хоромы”? — усмехнулась монахиня.
— Наоборот. Уютно… — призналась я, перекрестившись на иконы. — С душой всё. С любовью, несмотря на простоту. Вот о любви и хотела с вами поговорить.
После этого пересказала историю баронессы Витковской, опустив несколько пикантных подробностей из её откровений.
— Вот дура-то Наталья! — резко выразилась матушка, когда я закончила. — Чего раньше молчала и никому не говорила?! А этого беса, что её ребёнком обесчестил, хоть заново откапывай, да на костёр тащи! Чтобы не поганил землю своими костями!
— Она бы и сейчас не рассказала, но после сегодняшней ночи была в таком состоянии, что просто необходимо было выговориться. Я к ней специально сразу же и пошла, чтобы не упустить момент. Потом усыпила и своим Даром проверила. Боюсь, что он не поможет. Я никакой болезни не обнаружила. Но она должна быть! Значит, не вижу. А как лечить то, что не ощущаешь?
— Ей не тело, а душу лечить надо.
