Один из воинов взмахнул облачной кувалдой (головка молота была не меньше индейки, откормленной ко Дню благодарения) и ударил Обри в грудь. Тот удивился, до чего это оказалось болезненно: весь торс его содрогнулся от крепкого тычка боли. Однако он ухватил рабочий конец кувалды и не отпускал его. Крутанулся, выворачивая и таща за собой молот.
Эти создания, эти застывшие формы облака, были слабы в сочленениях. Им это было необходимо, иначе они не смогли бы сгибаться и двигаться. Он вырвал кувалду у напавшего, а вместе с нею вырвал и руку. Сделал полный круг, развернувшись на триста шестьдесят градусов, и выпустил молот. Тот врезался в кучу надвигавшихся амбалов, нанеся им двойной урон. Одного развалил пополам, прорезав по талии, и верхняя часть туловища шлепнулась на пол. Кувалда летела по восходящей и снесла башку второму амбалу, наступавшему за первым.
Облачные гладиаторы окружили его, подняв на изготовку кулаки и дубины.
Обри выкрутил лежавшую у его ног руку и для начала маханул ею перед собой, словно косой, так мальчишка пустил бы в ход палку, пробиваясь сквозь заросли сорняков. Он пробивался сквозь них, будто пробирался вперед через доходивший ему до пояса поток патоки.
Гладиаторы отскочили от Обри, опасаясь не столько его кулаков, сколько его бодрой ярости: верхняя губа у него поднялась, обнажив оскал зубов. Облаку недоставало мужества его же собственных убеждений, на самом деле оно ничуть не больше готово было надругаться над ним, чем позволить ему свалиться вниз. Он же сдерживаться в том же духе не собирался. Пробившись к середине зала, он хватал ртом воздух, обливался холодным потом – и остался один.
Он прошел в замок, но в нем не было ничего примечательного. Создав грандиозный вход и пиршественный зал, облако, похоже, исчерпало свои замыслы. Он прошел в еще одну громадную арку и в очередной раз оказался у основания купола.
Вершина была далеко вверху, в сотнях футах над ним. Он ощутил легкий приступ головокружения, всматриваясь в нее, а еще и кое-что похуже… призрак блестящей, как стекло, черной жемчужины завис над краешком его сознания.
Он сделал долгий натужный выдох – и полез.
Команда СТОП ударила с такой силой, едва ли не физической, что голова Обри дернулась назад. Однако, когда мысли вернулись, он уже взобрался на двадцать футов. Моргнул, смахивая с ресниц слезы, протянул руку и запустил ее в отвесную поверхность облака.
Оно опять бабахнуло его, так человек бьет каблуком по раненой осе, чтоб не ползала.
Но карабкаться он не перестал. Только попятился.
«НЕТ!» – взревел он, даром что и звука не проронил. То была мысль, безотчетная и вздорная.
Глаза увлажнились. Гребень слепящего белого шара расплывался и двоился, потом вновь сливался воедино. Он по-прежнему взбирался вверх, футов на семьдесят-восемьдесят.
То, что насылало эти телепатические удары, казалось, колебалось. Может, не привыкло, чтоб на него орали. Обри одолел еще сорок футов и добрался до места, где склон, по всей видимости, достаточно закруглился, чтоб можно было попробовать встать. Он уже поднимался на трясущихся ногах, когда черная жемчужина, ударив исподтишка, вновь поразила его. Он зашатался, теряя равновесие, одна нога заскользила, убегая вперед. Упади он навзничь, так и пролетел бы обратно все сто двадцать футов до основания, но он сумел, извернувшись, плюхнуться на живот, да так крепко, что весь воздух из легких вышиб. Раскинув руки-ноги буквой Х, плотно вжался в изогнутую поверхность облака.
– Ах ты, сучка, – вырвалось у Обри, и он заставил себя подняться на колени, а потом и снова на ноги.
Он держался. Жесткий ветер рвал ему легкие при каждом ухающем вздохе. Постепенно до него дошло (опять!) возбуждающее жужжание, которое как слышалось, так и ощущалось прямо у него под ногами. Как будто он стоял на стальной платформе при приближении поезда. Бренчание усиливалось по мере того, как он поднимался, пока не обратилось в басовитое механическое гудение, вызвавшее в памяти одну резонирующую ноту в начале «Мне хорошо» в исполнении «Битлз».
Обри перестал шагать, когда до верхушки купола оставалось пятьдесят шагов, и покачнулся. Голову ломило. В ушах тоже.
Впервые он заметил, что стоит на чем-то, что не было облаком. Одного цвета с облаком (с оттенком тусклого олова), но тверже всего, что ему доводилось трогать до сих пор, оно находилось прямо там, укрытое ковром тумана, толщиной и до дюйма не дотягивавшего.
Он опустился на колени и развеял дымку. Здесь ей, казалось, недоставало воли или густоты, чтобы твердеть. Под дымкой показался изгиб, возможно, самой большой в мире жемчужины, размером с десятиэтажный небоскреб. Она не была черной, а куда больше напоминала полированную сферу льда. С той разницей, что лед холодный, а это было теплым и гудело, как силовой трансформатор.
И еще кое-что. Он видел там что-то. Какую-то неясную фигуру. Похоже было на угря, вмерзшего в не-лед.
