Он уже стоял на другой стороне. Ну надо же! – подумал он, обнаружив прямо перед собой ферму из своего сна. День был на исходе, солнце уже садилось. Слева от крыльца из единственного окна, еще не закрытого ставнями, пробивался свет лампы. В этот момент кто-то распахнул створки, борясь со студеным ветром. В подступающих сумерках Петрус не мог разглядеть черты, но, даже не видя, он уже знал и с тяжело бьющимся сердцем робко приблизился, нетвердо ступая в своих сабо. Теперь он различал старое морщинистое лицо в чепце с оборкой цвета незабудок и живой взгляд, похожий и в то же время отличный от взгляда женщины из сна – ведь семьдесят лет прошло, пояснил он себе, это ее праправнучка.
– Господи Иисусе! – воскликнула та, заметив его.
Я понимаю ее язык, подумал пораженный Петрус. Женщина разглядывала его какое-то мгновение, потом, очевидно посчитав безобидным (по каким соображениям, непонятно), мотнула головой справа налево и бросила:
– Да что ж вы там стоите, дурачина вы промерзший? Заходите в тепло, и все расскажете у огонька.
Увидев, как неловко он заковылял, по-прежнему спотыкаясь в своих сабо, она засмеялась, ухватила ставни, с силой захлопнула их и так же энергично – створки окна. Секундой позже открылась дверь.
Он просочился внутрь и оказался в большой комнате с очагом, в котором горел огонь. Рядом теснилась целая компания, которая разом повернулась к нему.
– Ну, дружище, что же вы делаете снаружи в этакую холодину? – спросил один из гостей, жестом предлагая присоединиться к ним у камелька.
Я понимаю, подумал Петрус, но смогу ли говорить? Он решил рискнуть, вежливо поклонился, подошел ближе и почувствовал, как слова слетают с языка самым естественным образом.
– Я заблудился, – сказал он так, как научил говорить его страж при любых обстоятельствах, – искал постоялый двор, чтобы переночевать, но, наверное, пошел не в ту сторону.
Мужчина весело взглянул на него.
– Поклон и речь большого господина, – пробормотал он, – но хитрости ни на грош, с места мне не сойти.
Он хлопнул Петруса по спине, чуть не выбив того из сабо.
– Вы вовремя, – сказал он, – кузен Морис зашел в гости, так что нынче гуляем.
Он кивнул на человека с загорелым приветливым лицом, который с улыбкой поднял два пальца и мазнул ими по виску – так вот, как приветствуют друг друга на ферме, подумал Петрус.
– К тому же наша Маргарита взялась стряпать, а это всяко лучше будет, чем на постоялом дворе, – добавил фермер, прежде чем сунуть ему в руку крошечный стеклянный стаканчик, такой же, какой держали все мужчины.
Потом ухватил бутыль, наполненную прозрачной жидкостью, и Петрус, проявив незаурядную интуицию, усомнился, что там вода.
– Это сливовица нашего Дуду, – сказал мужчина, наливая ему доверху означенного продукта. – А Дуду к серьезному делу и относится завсегда по-серьезному, – добавил он, а остальные дружно рассмеялись.
Он посмотрел Петрусу в глаза.
– Меня зовут Жан-Рене Фор, – представился он.
– Жорж Бернар, – вымолвил Петрус, опять-таки по подсказке стража, и на какое-то мгновение размечтался, что он действительно мог зваться Жоржем Бернаром и навсегда остаться в этой фермерской комнате, где благоухало, как в раю.
Он никогда не вдыхал таких ароматов, из чего сделал вывод, что содержимое томящихся на огне чугунков в корне отличается от того, что эльфы кладут в свои собственные, – ароматы загадочные, мощные и мускусные, их горячая чувственность его и смущала, и манила. В этот момент его размышлений Жан-Рене приблизил свой стаканчик и со словами «ваше здоровье!» легонько постучал им о стаканчик Петруса. А Петрус, счастливый тем, что может умерить обильное слюнотечение, вызванное доносящимися до него запахами, поступил, как хозяин: запрокинул голову и залпом выпил содержимое своего стаканчика.
Он рухнул на скамью. Я умираю? – спросил он себя. Чудесный жар разливался по его внутренностям, и он осознал, что все на него смотрят и смеются.
– Надеюсь, это не первая его стопка? – спросил Жан-Рене присутствующих, кладя руку на плечо Петруса.
Тот хотел ответить, но почувствовал, как по щекам катятся слезы. Мгновенно расслабившись и смирившись с судьбой, охмелев от огня в кишках, он тоже начал смеяться.
– Ну, помогай Господь! – воскликнул Жан-Рене, снова наливая ему сливовицы Дуду.
И вечер начался, и никого не смущало присутствие рыжего пузатого парня, который вроде не соображал, как сабо переставлять, зато все сразу признали в нем душу невинную и симпатичную в своей простодушной неловкости.
