– Вот долина Ирландии, во всей ее красоте и крушении, – сказал Тагор. – На множестве других в этот час происходит нечто подобное, но я выбрал ее, потому что там земля духов и фей, суровая, зачарованная и поэтичная; кажется, именно такие предпочитает наша история. Эта земля породила великих поэтов, и один из них когда-то написал стихи, которые, на мой взгляд, сегодня звучат очень точно.
Взрыв сильнее предыдущих потряс театр военных действий. В центре равнины сосредоточилась пехота и артиллеристы за своими пушками и пулеметами. Теперь можно было различить людей, которые суетились, занятые невеселой работой, называемой войной, если не лежали, расчлененные и сваленные в кучу, на изуродованной взрывами земле. Отяжелевшие и лихорадочно возбужденные, бурые от грязи и крови, солдаты ко всему прочему стояли под проливным дождем, не имеющим ничего общего с естественными дождями Ирландии, поскольку противник превращал водяные смерчи в ледяные лезвия, когда они касались своих целей.
– В ловушке между льдом, грязью и огнем, – пробормотал Алехандро. – Ад, единственно настоящий.
Картина померкла, уступив место устью канала Южных Ступеней. Там, кружа вокруг пришвартованных барж, собралось стадо дельфинов. Эльфы из Сумеречного Бора никогда и представить себе не могли, что дельфинов так много, возможно тысячи. К ним обращался эльф, стоящий на понтоне.
– Фарватер умирает, – говорил он, – уходите, возвращайтесь в море.
Одно из полотнищ тумана, окружавшего причал, разошлось и пропустило бледный свет, потом в нескольких метрах дальше открылась еще одна брешь, и фарватер заколебался. Через образовавшееся отверстие виднелась странная какофония смутных деталей – были ли то дома, деревья, улицы или горы, никто не смог бы сказать.
Эльф на понтоне воздел к небу передние лапы своей выдры.
– Перевозчик, – пробормотал Петрус с теплой приязнью.
– Прощайте, – сказал тот, – дружба переживет любой упадок.
Прежде чем нырнуть и исчезнуть навсегда, дельфины испустили низкий перекатывающийся звук. Члены последнего альянса посмотрели на канал и на нависающий над ним город, где витали хлопья пеплов. Угасание каналов продолжалось, и из фарватеров неслась душераздирающая песня смерти.
Видение снова переменилось.
– В последний раз перед финальной картиной, – сказал Тагор.
В заросшем розами патио Густаво Аччиавати держал в объятиях женщину и говорил ей
Бросив последний взгляд на Леонору, бывший Глава Совета, ставший
Книга битв
Сколько слез было в картине судьбы.
Изображения пейзажей показывают душу мира в том отражении, которое гений художника извлекает из нашего обычного восприятия, но слезы пьеты позволяют увидеть человека в его невидимой наготе.
Душа, отныне воплотившаяся в жидкость, наконец-то видимая красота внутреннего огня – и теперь нам предстоит грезить о пейзаже, в котором заключены все пейзажи, о слезе, вобравшей в себя все слезы, и, наконец, о вымысле, охватившем все вымыслы.
Жизнь людей уходит в камни, сражения, картины и наследие.
В молитвы, чтобы мир имел смысл.
В войны других, где начинается сражение с самим собой.
В картины – будь они садом или полотном, – которые, смещая ви`денье, выявляют суть, скрывающуюся за видимым.
И в невидимые наследия, только благодаря которым мы обретаем любовь.
Бывший Глава Совета появился на мосту с картиной судьбы под мышкой. Едва покинув арку моста, он превратился в черного коня, потом в зайца чистейшей масти. Ступив в храм и вернувшись в образ человека, он посмотрел на Клару и, казалось, растерялся.
– Я теперь улыбаюсь, потому что больше не играю для вас, – лукаво сказала она, и Маэстро изумился еще больше.
Когда он предстал перед Марией и передал ей картину, прожилки на лице молодой женщины стали еще темнее.
Она осторожно освободила картину от тонкой оберточной бумаги.
