Попадаться ей под руку утром, с глубокого бодуна, не рекомендовалось никому. Она ненавидела весь мир. Ирниколавна мрачно ходила по своему кабинету из угла в угол, курила и пыталась осознать действительность. Но действительность не осознавалась. Тогда она заходила ко мне с видом человека, решившегося на всё, и говорила: «Никита, дай три рубля!» Я знал, что деньги ей нужны на опохмел и что долги она никогда не отдаёт, поэтому давал неохотно, проведя с ней предварительную беседу о вреде пьянства. Она соглашалась, кивала, иногда приводила цитаты из Писания и святых отцов, а потом вопрошала утвердительно: «Так дашь?» Иногда я сам был на мели, или меня доставали эти почти ежедневные утренние поборы, или меня отчитывала за слабость характера Вера Сергеевна, и тогда я говорил нерешительное «нет». Это была катастрофа, осмыслить которую я был не в силах. Никто в редакции давно не давал ей денег, потому что каждому из коллег она была должна вполне осязаемую сумму, и все прекрасно знали, что это чистое спонсорство. И тем не менее любили её почти все. Даже главный, который, как говорили, когда-то с ней учился, и она писала за него курсовые, поэтому из необъяснимого чувства несвойственной ему благодарности он был вынужден терпеть её в коллективе. Писала Ирниколавна редко. Иногда главный всё же вызывал её и заставлял выдать что-то на-гора́. И она выдавала фантастические тексты, похожие на стихи. Когда же она решалась сама что-нибудь подкинуть в редакционный котёл, главный в ужасе отдавал мне текст и говорил: «Пожалуйста, сделай с этим что-нибудь! Лучше всего потеряй!» Речь в нём могла идти о проблемах экуменизма с точки зрения православия, или о сравнительном богословии католиков и протестантов, или о других подобных невероятных вещах. Формально я считался начальником Ирниколавны, но субординации для нас не существовало. Она знала, что, если главный отдавал её текст мне, он непроходной. Даже я был согласен, что от её рассуждений о богословии у городских обывателей, думающих о хлебе насущном и о том, как его украсть у соседа или государства, просто-напросто оплавится мозг. Ирниколавна забирала у меня статью и обиженно-молча уходила к себе в соседний кабинет. Через некоторое время раздавался стук в стену, означавший просьбу зайти. Я заходил к ней, и она примирительно улыбалась: «Отдам в «Русскую мысль», только и всего!» – и протягивала мне рюмку водки. Первую бутылку она всегда выпивала сама, зато второй, которую обычно приносил к обеду кто-то из почитателей её таланта, делилась щедро со всеми. Обед в литровых банках ей приносила Вера Сергеевна, которая гоняла всех поклонников с бутылками, если заставала.
Вообще-то именно Ирниколавна была причиной моего появления в редакции. Она давно заманивала меня в свою газету, рассказывая о том, какая у них полная творческая свобода, и однажды самовольно провела какие-то переговоры с главным о том, что он возьмёт меня к себе чуть ли не замом, и позвонила, добавив голосу загадочности: он согласен, приходи на собеседование. Главный был тёртым и трусоватым парнем из семидесятых, успел поработать в обкоме коммунистической партии референтом главного по области, выжил в перестроечные гнилые годы, уцепился за ростки демократии, возглавил городскую газету и уж теперь держался за неё так крепко, как только мог, – последний оплот, впереди – пенсия! Я сдуру купился на его располагающую отеческую улыбку, вкрадчивый голос, кошачью походку. Однако за внешней кошастостью скрывался хищник, уничтоживший не одного противника. А во мне он увидел именно такового. Зачем ему надо было переманивать меня из моей родной газеты, так и осталось непонятным. Возможно, для поддержания адреналина в крови и ощущения рядом соперника. Но карьера не интересовала меня до такой степени, что со временем мы перестали замечать друг друга. Я мог неделями не ходить на работу, потому что мои материалы главный всё равно держал в столе месяцами. Ответсек газеты, шестидесятилетний Валя, к которому я иногда заходил узнать новости, плотно прикрывал за мной дверь, с ходу наливал по рюмке и кивал: ну, будем! Потом выдёргивал из стопки бумаг какой-нибудь листок и читал стихи юной даровитой поэтессы. На вопрос, что с моим материалом, он молча разводил руками и предлагал налить вторую рюмку. Я обычно отказывался и уходил к себе писать нетленку или заходил поболтать об актуальных проблемах богословия с уже задушевной к тому времени Ирниколавной.
