Сначала Владимир отвечал каждому особым посланием, демонстрируя незаурядное «чувство адресата». Но впоследствии пыл его поубавился, и он рационализировал свои усилия, придав эпистолярной деятельности поточно-индустриальный характер. Был создан стабильный образец, который слегка индивидуализировался в зависимости от личности корреспондента и содержания его письма. Выглядел он примерно так:
«Глубокоуважаемый имярек! Мы с волнением ознакомились с интереснейшими соображениями, которые сразу же обнаруживают Ваш нерядовой интеллект. Ваши предложения (о борьбе с канцером, уремией, отставанием литературы, астрономии, фармакологии, о реорганизации международных связей, всесоюзного радио, издательского дела, об обязательных посещениях театров, обязательных занятиях прыжками с шестом, о закрытии стадионов, как мест, отвлекающих от непосредственной деятельности, а также о замене театров самодеятельными коллективами) показывают Вас как масштабного, государственно мыслящего человека, предлагающего смелые решения насущных проблем. Глубина и объем Ваших познаний и проникновение в суть вопроса таковы, что было бы самонадеянностью дать им исчерпывающую оценку. Со всею объективностью, хотя и с сожалением, должны сознаться, что возможности редакции (интеллектуальные и организационные), как бы то ни было, не беспредельны. И Вы и мы понимаем, что лишь специалисты самого высшего класса и уровня смогут хотя бы в какой-то мере соответствовать размаху Ваших идей».
Такие ответы обеспечивали редакции весьма значительную передышку, как бы указывая истоку русло, по которому он устремлялся в Великий и Тихий океан.
Бывали, разумеется, и исключения. Частенько Василий Козьмич Николаевский являлся в редакцию для личных бесед. Длинновязый седоволосый мужчина с впалыми щеками и резкими складками на озабоченном челе. В руках он держал зеленую шляпу, которую прижимал к груди.
— Вот, уважаемый Владимир Сергеевич, — говорил он глуховатым голосом, аккуратно покашливая, — хотел бы провентилировать с вами одну идею, прежде чем ее обнародовать. Небезлюбопытную, как мне кажется.
— Слушаю вас, Василий Козьмич, — отзывался Владимир с неизменной готовностью.
— Оппоненты наши, — продолжал Николаевский с улыбкой, исполненной лукавства, освещавшей его бескровные губы, — похваляются идейной всеядностью…
— Да, на это они мастера, — охотно соглашался Владимир.
— Так вот. Пусть тогда они примут группу самых квалифицированных наших товарищей, которые будут ездить с лекциями по их градам и весям. Каково? Понимаете, если они откажутся, то сами себя разоблачат. Недурно? Я сам готов поехать.
— Замечательно, — подтверждал Владимир. — Но есть тут, знаете, одна закавыка.
— Какая? — вскидывался Николаевский.
— Они ведь будут того же требовать.
— Полагаете? — хмурился собеседник.
— Несомненно, — задумчиво говорил Владимир. — А таких лазеек мы им не дадим.
— Черт их дери! — вздыхал Николаевский и медленно надевал шляпу.
— Вы продумайте этот момент, — советовал молодой человек.
— Ловко это у вас получается, — качал головой сотрудник отдела литературы и искусства Малинин, — откуда только терпенье берется? Впрочем, тут еще договориться можно. Это вам не мои графоманы.
— Зато вы работаете в отделе муз, — утешительно замечал Владимир.
Малинин только фыркал в ответ. Это был мрачный холостяк, когда-то писавший сам и печатавшийся, но затем п о с т а в и в ш и й н а с е б е к р е с т. Поставил он его надрывно, шумно, с вызовом городу и миру. Город и мир его растоптали и должны были нести за это ответственность.
— Попробуйте двадцать лет читать черт-те что, — сообщал он обычно, — и вы не сможете понять, что хорошо, а что плохо. Ничто не стирается с такой быстротой, как различие между добром и злом. А то, что вы сами в короткий срок оказываетесь неспособны к творчеству, об этом излишне и говорить.
Он не только вздыхал о своей судьбе, задавал он и риторические вопросы.
— Можете вы мне объяснить, — произносил он со страдальческим всхлипом, — почему я должен втолковывать невежде, что почтенный и достойный писатель заслуживает его снисхождения? От одного этого можно рехнуться. Другой обвиняет всех в плагиате. Самые наши известные авторы, оказывается, списывают у него его вирши. Интересно, как они их достают? Видимо, из нашей корзины. Третий забрасывает своими творениями, не давая никакой передышки. Причем сопровождает их такой декларацией: «Чистый сердцем, не требую гонорара».
— Чистый сердцем? — восхитился Владимир. — Это недюжинный человек.
— Так ответьте недюжинному человеку. Коль скоро у вас такие способности. Помогите уставшему сослуживцу.