В самом деле, не окажись доцент столь бронированным молодцом, не возникла бы необходимость в звонке, которому он не придавал значения. Не уйди на вполне заслуженный отдых заведующий корреспондентской сетью, не явись неведомый миру Чуйко, не будь Пилецкий таким паникером, не было б никакой нужды посетить редакцию почтенного органа. А войди он в нужную ему комнату на пять минут раньше или позже, не столкнулся бы он со старым газетчиком, который забрел в нее п о п у т и (это выяснилось из дальнейшей беседы). Между тем Владимир был твердо уверен, что все решила дневная встреча, а не давнее знакомство отца.
Ибо днем он понравился, п р о и з в е л в п е ч а т л е н и е, затронул в душе пожилого зубра какие-то примолкшие струны, и в том что-то ожило, разожглось. Когда уже под вечер к нему, размягченному, элегически размышлявшему о том, как тяжек всякий дебют, нежданно воззвал по телефону отпрыск забытого однокашника, он потому и не отмахнулся, не сослался на срочную командировку, а сразу же пригласил к себе. И тут-то последовало открытие: дневной и вечерний — одно лицо!
Особенно поднимало дух то обстоятельство, что в редакции он пробыл от силы четверть часа. И однако же — ниточка протянулась. Знак добрый — что-то все же в нем есть!
Итоги визита весьма обнадеживали. Хозяин благословил переезд. Житейский опыт, тихо мерцавший в его многомудрых совиных зрачках, придавал словам особую вескость. Он думает, что сможет помочь. Место Владимиру, место под солнцем, великий город, видимо, выделит. Гостеприимство Алисы Витальевны решает многое — прежде всего проблему временной легализации. А там, как известно, видно будет! Надо думать, что молодой человек, даровитый и энергичный, как-нибудь выстоит, не пропадет. Не он первый, не он последний.
Перед сном Владимир поведал тетушке об историческом разговоре. Рассказывать было одно удовольствие. Тетя не слушала, а внимала. Сцепив свои костяные пальцы, прижав их к едва заметной груди, она встречала каждое слово возгласом, вздохом, согласным кивком. Когда он кончил, она его обняла.
— В добрый час, в добрый час, я рада безумно, она коснулась губами лба племянника, — мне кажется, звезды к тебе расположены.
Несмотря на все его возражения, она решила поить его чаем, а Владимир меж тем подошел к окну. Было тихо, Хохловский уже дремал, лишь доносились шаги прохожего и вызванивал последний трамвай. За дверью супруги-лингвисты чуть слышно переговаривались по-французски, в коридоре мастер разговорного жанра неутомимо терзал телефон в бесплодных поисках понимания.
И все это — поздний трамвай, шаги, приглушенная французская речь, которая, по мысли супругов, обеспечивала конфиденциальность беседы, даже горькие жалобы артиста — все вместе наполняло Владимира светлым умиротворенным чувством, дышало благостью и покоем наконец обретенного очага.
Июль кончался, и ближе к ночи становилось уже заметно прохладней, ветер с Покровского бульвара иной раз заставлял и поежиться. Где-то, в одном-двух перегонах, была московская зябкая осень, но сейчас о ней не хотелось думать. Все еще были крупны и ярки расположенные к нему звезды.
Можно было и уезжать. Владимир сердечно простился с соседями, которых готов был принять в свое сердце, трижды расцеловался с теткой. Она взволнованно прошептала:
— До скорой встречи. Храни тебя небо. — И добавила: — Соблаговоли известить за неделю о дне своего прибытия.
Владимир заверил, что безусловно соблаговолит и известит.
Через три дня он уже рассказывал родителям о всех перипетиях поездки. Отец был явно горд, что в итоге самым действенным оказался им предложенный в а р и а н т. Вновь и вновь он расспрашивал о старом приятеле, повторял растроганно и умиленно:
— Он всегда был отзывчивым, славным малым. Но то, что он остался таким… это случается не так уж часто… Я непременно ему напишу…
Владимир подумал, что это письмо должно пройти сквозь его цензуру — не было б слишком экзальтированным! Он представил себе, как тлеет усмешка в утомленных глазах его покровителя, и заранее покраснел.
Но радовался отец недолго. То, что сыну помог именно он, доставляло большое удовлетворение, но означало одновременно, что отъезд Владимира был решен. Оживление быстро его покинуло, он замолчал, а на вопросы отвечал не сразу и невпопад, с грустной виноватой улыбкой.
Да, отъезд был решен, быть может, поэтому тот август перед броском на север лучился таким теплом и светом — ни единого тоскливого дня! Будто родина гладила напоследок жаркой ладонью блудного сына, будто нашептывала любовно: помни, как было тебе хорошо.
Яков отсутствовал — он на неделю уехал в район, что было досадно, не терпелось рассказать о поездке. Владимир поговорил с Пилецким, сообщил, что выполнил поручение, неведомо почему умолчав, как отразилось посещение редакции на его собственных делах.
Несколько раз он звонил Маркуше — никак не мог поймать его дома. В конце концов разговор состоялся. Маркуша был, как всегда, сердечен, письмо Анечки он уже получил. Он долго благодарил Владимира за обязательность и доброту.