Как это ни забавно, эта фраза придала нашему общению определенный характер. И на длительный срок. Похоже было, что возникла негласная договоренность, шутливая только наполовину. Я направляю, а он следует моим руководящим советам. Неуклюжий провинциал и изощренная столичная штучка. Такие отношения чреваты опасностью — Пигмалион в юбке рисковал ничуть не меньше своей Галатеи, на этот раз явившейся в образе весьма плечистого молодца. Впрочем, сперва мы об этом не думали.
Вообще говоря, я всегда с опаской относилась к роли московской Минервы. Меня не прельщали привилегии дам, объявивших себя последней инстанцией. Ими вслух восторгаются, а втайне посмеиваются. Они создают общественное мнение в силу некоего свойственного им гипнотизма и странной уверенности, что у них есть это право. Не мне судить о своих магнетических свойствах, но подобной уверенности во мне не было вовсе. К тому же я знаю, что хотя таких женщин побаиваются, но, когда они малость выходят из моды и их мнение утрачивает силу вердикта, их свергают с особой радостью. Верноподданные берут реванш, будто расплачиваясь за годы унижения. «Пифочка», «Кассандра Георгиевна» — уже в самих этих прозвищах я ощущала скрытый протест, попытку отстоять независимость. Нет, меня совсем не манило повелевать нашей нервной элитой. И тем не менее я отчетливо чувствовала прелесть своего положения. Мне его навязывали. Люди томятся от авторитарности, но томятся и по ней — в этом все дело.
Разумеется, я рассказала отцу о посещении спектакля «Дороженька» в театре, названном «Родничком». Против моего ожидания отец с интересом отнесся к моим впечатлениям. Удовлетворенно тряхнув своей гривой, он сказал, что мой рассказ отвечает его наблюдениям. В чем-то они были близки догадке Ганина о родничке, из которого вылилась Волга. Даже экологическая тоска, отклик на зов гонимой природы — не только естественная реакция на статьи ученых. Дело сложней. Разумеется, тут слышна тревога. Человек, снедаемый дурным предчувствием, как известно, спешит на встречу с пенатами, которая может быть последней. Но это всего одна сторона, она не исчерпывает явления.
Я спросила отца, что он имеет в виду, но он не ответил, заметив только, что рад свести с Мостовым знакомство. Впечатление, которое сложилось от Дениса, было, пожалуй, благоприятным, хотя между ними было мало общего.
Благодушный, владеющий собой отец, незримо охраняемый своим именем, своим старым московским жильем, всей устойчивостью, которой дышал его быт, — роялем, шкафами с книгами, креслами, — и почти всегда возбужденный, словно озирающийся Денис, с тем обостренным самолюбием, которое неизбежно в людях, пробивавшихся долго, не избалованных удачей, еще до конца не поверивших ей, — пришло нечто зыбкое и непрочное, одно лишь неловкое движение — и отнимут.
— Непосредственное существо, — сказал отец, — и, видимо, одаренное. Похоже, ему нелегко пришлось.
Узнать у Дениса о его «дороженьке» было весьма и весьма непросто. Иной раз, когда на него нисходило элегическое состояние духа, он мог рассказать о себе щедрей, но чаще он отделывался куцей фразой, пожалуй подчеркнуто косноязычной. Это означало, что расспрашивать дальше — по меньшей мере бесполезное дело. Все, что мне удалось узнать, я, можно сказать, собрала по крупицам. Он родился в Мценске, зеленом городе, удостоенном невысокого ранга районного центра. Отец был мелиоратор, но на Орловщине он находил скромное применение своей профессии. Он и приехал сюда вслед за женою — мать Дениса была медицинской сестрой. «Высочайшей квалификации», — добавлял он всегда.
Отец то и дело бывал в разъездах, и в соседней Брянщине, и подальше. Человек суровый, немногословный, внушавший уважение. «Это немалое везение, когда уважаешь мужчину в доме, — сказал мне однажды Денис задумчиво, — и не очень уж частое, смею уверить».
У его товарищей сплошь и рядом дело складывалось труднее. Послевоенная безотцовщина, случайные спутники матерей, не добиравшиеся даже до положения отчима; да и те из сверстников, кто имели отцов, иной раз ощеривались недобро или вели себя пренебрежительно. Люди, вернувшиеся с фронтов, заставшие дома разор, бедность, вместо юных жен пожилых женщин, не очень-то склонны были миндальничать. Те, кто характером был пожиже, пили, последовательно проходя все стадии — веселое ухарство, потом, напротив, какое-то мрачное самозабвение и, наконец, потеря лица, всегдашняя зависимость и униженность. Бывали и жестокие пьяницы, — эти не слабели душой, наоборот, затвердевали, становясь недоступными ни милосердию, ни способности рассуждать. Они, как мины замедленного действия, оставшиеся после войны, постоянно таили в себе угрозу, и дети должны были существовать, что называется, в боевой готовности.