А раз личности выветрились вышеописанным путем до полной бессубъектности, или, как говорят, объективности, то уже ничто больше не может на них подействовать; пусть совершается что-либо благое и полезное в области практики, поэзии или музыки, такой выхолощенный носитель образования сейчас же, не обращая внимания на самое дело, начинает интересоваться только историей автора. Если последний успел уже создать что-нибудь раньше, то критик стремится сейчас же уяснить себе как прежний, так и вероятный будущий ход его развития, сейчас же автор сопоставляется с другими авторами в целях сравнения, анатомируется в отношении выбора материала и способа его трактовки, разрывается на части, которые потом вновь искусно соединяются в целое, и в целом наставляется на путь истинный. Какие бы поразительные вещи ни совершались, толпа исторически нейтральных уже на месте и готова издали обозреть автора. Тотчас же раздается эхо, но не иначе как в виде «критики», хотя еще за минуту до того критику и не снилась даже самая возможность совершающегося. Нигде дело не доходит до воздействия, но всегда только лишь до «критики»; но и сама критика не производит какого-нибудь воздействия, а порождает опять лишь критику. При этом вошло в обычай рассматривать обилие критики как успех, а незначительное число ее или отсутствие – как неуспех. В сущности же все остается по-старому даже при наличии такого «успеха»: поболтают, правда, некоторое время о чем-то новом, а затем опять о другом новом, но продолжают делать тем временем то же, что всегда делали и раньше. Историческое образование наших критиков более совершенно не допускает, чтобы дело доходило до какого-нибудь воздействия в собственном значении этого слова, то есть до воздействия на жизнь и деятельность людей: на самый четкий шрифт они тотчас накладывают свою промокательную бумагу, самый изящный рисунок они пачкают жирными штрихами своей кисти, которые выдают за поправки, – и дело сделано. Но их критическое перо никогда не прекращает своей работы, ибо они утратили власть над ним: скорее оно владеет ими, чем они им. Как раз в этой безудержности их критических излияний, в отсутствии способности владеть собой, в том, что римляне называли impotentia, и сказывается слабость современной личности.
Но оставим эту слабость. Обратимся лучше к одной из прославленных способностей современного человека с вопросом, правда несколько щекотливым: дает ли ему его знаменитая историческая «объективность» право называться сильным, точнее, справедливым, и справедливым в большей степени, чем люди других эпох? Верно ли, что эта объективность имеет своим источником повышенную потребность в справедливости и стремление к ней? Или же она, будучи действием совсем других причин, только внешне производит такое впечатление, как будто справедливость служит истинной причиной этого действия? Не создает ли она, быть может, вредный предрассудок о превосходстве современного человека – вредный в силу того, что он является слишком для него лестным? Сократ считал болезнью, близкой к помешательству, уверенность человека в обладании такой добродетелью, которой у него в действительности нет; и на самом деле такая иллюзия опаснее, чем противоположное заблуждение, заключающееся в приписывании себе мнимых недостатков или пороков. Ибо при последнем заблуждении человек еще не лишен возможности сделаться лучше: упомянутая же выше иллюзия делает человека или известную эпоху с каждым днем все хуже и хуже, то есть в данном случае несправедливее.
