Быть может, это замечание не понравится и встретит так же мало сочувствия, как сделанная выше попытка вывести избыток истории из средневекового memento mori, а также из той безнадежности, с которой христианство в глубине своего сердца относится ко всем грядущим эпохам земного существования. Пусть попытаются подыскать на место приведенного объяснения, принятого мною также не совсем без колебаний, лучшие объяснения, ибо что касается происхождения исторического образования – и его внутреннего, во всех отношениях коренного противоречия духу «нового времени» и «современного сознания», – то это происхождение должно быть в свою очередь объяснено исторически, история должна сама разрешить проблему истории, знание должно обратить свое жало против самого себя – это тройное долженствование и есть императив духа «нового времени», если действительно в последнем имеются элементы чего-то нового, могучего, жизнеспособного и изначального. Или же правы те, кто говорит, что мы, немцы (если оставить в стороне романские народы), во всех высших проявлениях культуры осуждены быть постоянно только «потомками» потому, что мы только и можем быть ими; это весьма спорное положение было высказано однажды Вильгельмом Вакернагелем[26] в такой форме: «Мы, немцы, народ потомков, мы со всем нашим высшим знанием и даже с нашей верой только наследники античного мира; даже те, кто, будучи враждебно к этому настроены и не хотели бы этого, вдыхают непрерывно наряду с духом христианства также и бессмертный дух древнеклассического образования, и если бы кому-нибудь удалось исключить эти два элемента из жизненной атмосферы, окружающей внутреннего человека, то вряд ли бы от нее осталось достаточно для поддержания духовной жизни»[27]. Но если бы даже мы охотно успокоились на том, что наше призвание – быть наследниками древнего мира, если бы мы даже решились неуклонно рассматривать это наше призвание во всей его строгости и величии и в этой неуклонности видели бы наше почетное и единственное преимущество, то мы тем не менее были бы вынуждены спросить себя, действительно ли вечное наше назначение должно заключаться в том, чтобы быть питомцами древнего мира на его закате. Да будет же нам однажды разрешено ставить себе шаг за шагом все более высокие и далекие цели, да будет же за нами некогда признана та заслуга, что мы воспроизвели в себе дух александрийско-римской культуры – в том числе и благодаря нашей универсальной истории – в таких плодотворных и грандиозных формах, что в качестве благороднейшей награды у нас появится право поставить себе еще более грандиозную задачу – связать себя с миром, лежащим за и вместе с тем над александрийской эпохой, и смело направить свои поиски за идеалами в древнегреческий исконный мир великого, естественного и человеческого. И вот там-то мы находим реальность по существу неисторической культуры и вместе с тем, несмотря на это или, скорее, благодаря этому, культуры несказанно богатой и жизненной. И даже будь мы, немцы, не чем иным, как потомками, мы могли бы, рассматривая такую культуру как наследство, которое мы должны усвоить себе, видеть наше величие и гордость именно в том, чтобы быть потомками.
Этим я хочу сказать только, что даже зачастую мучительное для нас сознание, что мы только эпигоны, может, при широком его понимании, служить залогом и стимулом великого будущего как для отдельной личности, так и для целого народа. Все это в том случае, конечно, если мы признаем себя наследниками и потомками изумительных сил классического мира и усматриваем в этом нашу честь, наше отличие. Мы никоим образом не должны смотреть на себя как на выцветших и захиревших последышей сильных поколений, – последышей, ведущих жалкое существование антиквариев и могильщиков этих поколений. Таким последышам действительно выпадает в удел ироническое существование: разрушение следует за ними по пятам на всем течении их убогого жизненного странствия; они содрогаются перед этим разрушением, наслаждаясь прошлым, ибо они являют собой ходячую память, без наследников же накопленные ими воспоминания ничего не стоят. Поэтому их охватывает смутное предчувствие, что их жизнь исполнена несправедливости, ибо она не может быть оправдана никакой грядущей жизнью.
