Это случилось через полтора месяца после того, как меня привезли на Желтую землю. Был конец лета, стояла жара, да такая, что сегодняшняя с ней и рядом не валялась, уже начинал дуть ветер, и воздух обжигал, а песок оставлял на коже кровавые ссадины. Дни сливались в один: утро, спуск в гробницу, и двенадцать часов лежать на спине и рисовать, пока глаза не начнут слезиться от плохого света, а руки не перестанут двигаться, потом подъем на поверхность, аваго, самогон и сон, больший похож на бред. Через пару недель такой жизни мне захотелось сигануть с этих проклятых лесов и свернуть себе шею. Еще через неделю я решил, что высоты лесов недостаточно, и всерьез задумался над тем, чтобы прыгнуть в шахту гробницы, даже как-то раз стоял там несколько часов и смотрел вниз, пока меня не оттащили от края. В конце концов, я напился и решил, что просто уйду в пустыню, умру там от жары и жажды, и пусть мое тело кто-нибудь случайно выкопает лет через сто-двести. Спьяну идея показалась гениальной, и я поплелся исполнять свой план. От городка я шел несколько часов, видимо намотав кучу кругов, потом взобрался на дюну, запутался в ногах, полетел кубарем по склону и грохнулся в яму. Будучи пьяным, я не получил никаких повреждений, кроме очередного жестокого разочарования в собственной судьбе. Я сел, тряхнул головой, потом достал фонарь – а почему-то я взял с собой фонарь, только не спрашивайте, с какой целью, не имею ни малейшего понятия – и решил выяснить, куда я, собственно, попал. Яма была неглубокой, всего-то метра три, выбраться из нее было вполне реально, но потом я увидел коридор. Выглядел он не слишком безопасно, но учитывая, что я и так собирался умирать, меня это не слишком беспокоило. Мне стало интересно, что же это такое. То есть, понятно было, что это гробница, потому что ничем другим это быть не могло, но мне стало любопытно, чья именно и осталось ли в ней хоть что-нибудь. Я пошел вперед, коридор был чистым, без обвалов, что само по себе уже было большой удачей, потом я наткнулся на дыру. У дыры валялись камни, оставшиеся, когда кто-то пробивал проход. Понятно, нехитрая обманка – замуровать камеру стеной. Но неизвестного посетителя это не слишком впечатлило. Дыра была достаточно большой, чтобы, наклонившись, в нее мог войти человек. Я и вошел, осветил стены и тут протрезвел окончательно.
Боги не дадут соврать, я видел много чего, в свое время я прошерстил все запасники Царских коллекций и имел честь наслаждаться великолепными произведениями искусства, которые создавали на протяжении тысячелетий. Но это… Сначала я даже подумал, что кто-то по бедности своей оклеил стены гробницы фотообоями, ну знаете, такими как в магазинах в дешевых районах – тропический закат во всю стену. Но нет, это была роспись, и в тех местах, где еще оставались краски, они горели огнем. Я подошел ближе, чуть не споткнувшись обо что-то на полу, и уставился на стену. Гробница была очень старой, на этой стене рисовали очень и очень давно, и тем поразительнее все это выглядело. В древности искусство Альрата было двумерным: фигуры и предметы изображались плоскими и практически схематичными, лица рисовали только в профиль, и они всегда получались одинаковыми и лишенными конкретных черт. Да, в этом был определенный стиль, но он однообразен, он не передает динамики, хотя может быть очень тщателен в деталях. Лишь не так давно светское искусство начало отходить от этих канонов, позволяя объемные изображения. Светское, но не религиозное. В гробнице Вейта Ритала мне до сих пор приходится малевать повернутые боком фигуры, руки которых согнуты под прямыми углами. Конечно, все уже не так строго, как раньше, но все еще безумно далеко от того, что я рисовал на Альрате. Но в этой гробнице все не так. Совсем не так. Я как будто попал в зал, стены которого сплошь завешаны картинами. У каждой картины даже была золотая рама и подпись, тоже нарисованные. Картины были объемными, когда-то яркими, каждая с идеальной композицией и перспективой. Целая сотня произведений искусства и одно единое произведение в целом. Эти картины, там где они не потускнели, выглядели так, как будто светились изнутри. Удивительно. Такие краски можно сделать, но я никогда не видел и не слышал, чтобы их использовали. Закрыв, наконец, рот, я начал водить фонарем по стенам. Одни картины были пейзажами, другие портретами одного и того же человека, на третьих этот же человек изображался в разных местах и при разных обстоятельствах. Он был еще не стар, пожалуй, лет сорока-пятидесяти, у него было правильное лицо, нос с горбинкой и пронзительный взгляд, но не такой, как у Стоящего по правую руку Царя Диммита, не к ночи он будет помянут, а задумчивый и наполненный печалью.
– Кто ты? – спросил я.
