Подняв глаза, она удивилась еще больше. Потому что он поспешно отвернулся и, оттолкнув Ольгу, помчался к стоявшей неподалеку машине. Оля в машинах не разбиралась, зато у нее была исключительная память на номера. «Два-семь-три-пять Тар». Она почему-то повторила эти цифры, провожая взглядом этого странного дядьку, поспешно влезшего в машину и рванувшего с места с такой скоростью, как будто он собирался обставить Шумахера на гонках и решил немного потренироваться перед этим.
Пожав плечами, любопытная Оля поднялась на свой этаж и остолбенела.
Прямо перед дверью в класс лежала Татьяна Витальевна.
— Вам плохо? — спросила Оля, чувствуя, как в душе поднимается отвратительное чувство паники.
Татьяна ничего ей не ответила, смотря прямо на Олю жуткими, пустыми глазами.
— Татьяна Витальевна, — тихо повторила Оля, делая шаг в ее сторону. — Вам плохо?
Она очень осторожно подошла еще ближе, нагнулась и дотронулась до руки Татьяны. Рука безжизненно упала, а пальцы Оли мгновенно окрасились чем-то красным и липким.
— О господи, — выдохнула Оля. — Кровь… Кровь…
Оля почувствовала, что все перед ней закружилось, ее начало тошнить, и она заорала:
— Мамочки!
Потому что Татьяна Витальевна была мертва и, что еще хуже, убита. И Оле было так страшно, что она кричала до тех пор, пока из класса не высыпали ничего не понимающие будущие «топ-модели».
Только тогда Оля позволила себе расслабиться и хлопнулась в обморок, еще различая крики:
— Позвоните в «Скорую»! Вызовите милицию!
— Два-семь-три-пять, — пробормотала Оля, но ее никто не слышал.
Я в это время шла в совершенно безмятежном состоянии, не помышляя ни об убийствах, ни об опасностях, спокойно рассматривая вывески с иностранными буковками, которыми отчего-то пестрели теперь наши родные улочки.
Самым гадким в этой истории было отсутствие подозреваемого: тут были неприятные типы, но никакого видимого повода совершать нападение на меня в «офисе», покушение на молодого Баринова и убийство старушки у них не было. И еще Виктор Сергеевич, который вдруг ни с того ни с сего перестал мне нравиться. И не нравился мне все сильнее и сильнее.
Можно было подозревать самого Володю, который при нашей коротенькой встрече показался мне абсолютным тюфяком, совершенно не заслуживающим этакого расположения судьбы, но это тоже не повод, чтобы уличить его в совершении всех вышеназванных злодеяний.
Разве что они напали на меня вдвоем с Виктором Сергеевичем.
Надели маски и решили так глупо развлечься.
Подойдя к подъезду, на двери которого виднелось плохо стертое свидетельство огромной любви здешних тинейджеров к группе «Мумий-тролль», я остановилась, и любой нормальный человек принял бы меня со стороны за полную идиотку, потрясенную этой надписью.
Дело в том, что меня только что пронзила одна небезынтересная мысль, от которой меня бросило сначала в жар, а потом в холод.
Мысль эта была напрямую связана с Виктором Сергеевичем.
А именно — сейчас мне показалось, что он прекрасно знал, что я в ванной, поэтому и не открыл дверь. И вообще — с чего бы ему было расхаживать на цыпочках?
Не искал ли он эту чертову розовую папку сам, а если искал, то зачем?
Твердо решив высказать все свои подозрения Ларчику, как только вернусь, я открыла дверь и вошла в темный подъезд. Поднявшись на два марша, остановилась.
Меня явно ждали — дверь с табличкой «Потырин Иван Евграфович» с изысканными виньетками была приоткрыта.
— Нина Ивановна? — тихо позвала я, пройдя в темный коридор, пропитанный специфическим запахом старых квартир.
Ответом мне было молчание. Я почувствовала «дыхание опасности на своем обветренном лице», во всяком случае, мне стало как-то очень не по себе.
Пройдя по узкому коридору, я обнаружила за одной из дверей маленький луч света. Решив, что мне надо двигаться именно в этом направлении, я пошла туда.
Надо сказать, Нина Ивановна жила оченно неплохо, во всяком случае, квартира была огромной. Я даже устала идти по этому нескончаемому коридору. И зачем он ей, одной, такой длиннющий?
Наконец я открыла дверь и остановилась на пороге. Самые мерзкие предчувствия начали роиться в моей голове.
Нина Ивановна — если это была она — сидела в кресле, запрокинув голову и широко открыв рот.
Я отступила на несколько шагов назад. Мне показалось, что она мертва.
На меня нашло какое-то жуткое оцепенение. Поэтому я как зачарованная смотрела на ее лошадиное лицо с огромными передними зубами, и отчего-то мне было так ее жалко из-за этого уродства, что я была готова зарыдать от такой несправедливости.
В этот момент она обманула мои ожидания. Потому что из ее груди вдруг раздался всхрап, от которого я подпрыгнула, она дернулась и, открыв глаза, уставилась на меня.
— Вы — Саша Данич, — констатировала она радостно давно известный мне факт. Хорошо, что я сообразила оставить открытой дверь. Как знала, что засну.
