Не убивать же его, — думал Пушкин. — Якушкин, конечно, мерзавец и шпион, но чей? — не турецкий же? Скорее коллега, засланный агент, только специалист по политическим делам.
Следует признать, что помимо этих доводов у Пушкина был и ещё один: убивать не следует никого.
(A small remark. За четыре года до событий нашей повести фехтмейстер Вальвиль говорил Пушкину:
— Вы дерётесь с намерением убить меня! С яростью! Но решающий укол вы удерживаете, почему? — Вальвиль оборачивался к остальным ученикам. — Потому что Пушкин удовлетворяет ярость возможностью убийства. Смотрите, — марево сливающихся клинков, звон; и Пушкин с учителем вновь замерли, скрестив шпаги — оба маленькие, крепкие, азартно-напряжённые. — Пушкин хочет, чтобы я умер не телесно, а в его глазах.
Вальвиль обожал Пушкина и прочил ему будущее большого фехтовальщика, особенно отмечая именно это вечное стремление победить, приравняв поражение противника к его физической смерти. Только добавлял:
— Впрочем, в наше время это вас скорее погубит.
Пушкин не понимал тогда этих слов, да и не размышлял о них. Фехтовать было приятно, но не с кем. Учитель бился с Александром лично всего дважды, оба раза с целью демонстрации, а кроме него настоящим партнёром мог быть только Горчаков, но тот с Пушкиным водился мало, и оказаться с ним в паре не довелось.)
Француз выстрелил, отведя руку в сторону от тощей фигуры Якушкина. Над полем взлетели испуганные галки.
— Иван Дмитриевич, ваш выстрел.
Якушкин шагнул вперёд, поднимая пистолет.
Ключ — комната Аглаи — подсвечник со следами воска — придвинутый к секретеру стул…Что ещё?!
Француз не видел, но чувствовал безошибочным смертельным чутьём, что Якушкин целится наверняка и руку не отведёт. Кремень уже должен был сорваться с места, а порох вспыхнуть, вытолкнув из ствола свинцовый шарик.
Мысли зацепились за эту картину. Нечто подобное приходило на ум недавно, но тогда Пушкин думал о другом, а сейчас -
Кремень, кресало, порох…
Огниво.
Пламя вырвалось из восьмигранного ствола; малиновым огнём полыхнули, догорая, крупицы пороха, разлетевшиеся воронкою от дула. Руку Якушкина подкинуло, пистолет в ней дёрнулся, прогремев. Одновременно с прозвучавшим выстрелом Француз качнулся в сторону, валясь на бок, и покатился по грязи.
К нему кинулись Раевский и Охотников.
Француз лежал на спине в мутной луже. Тело его вздрагивало, а из горла вырывались всхлипы.
— Сукин сын! — возмутился Охотников. — Да он же смеётся.
Вытирая слёзы, Пушкин приподнялся.
— Якушкин! — крикнул он. — Якушкин, примите мои извинения!
— Он увернулся, — из глаз Орлова исчезли последние частицы симпатии к Александру. — Иван Дмитриевич, будете стрелять повторно?
— Простите, Якушкин! — Француз встал, отряхивая комки грязи с рук и волос. — Я идиот! Никто из присутствующих здесь не трогал писем!
Иван Дмитриевич подошёл к нему.
— Что вы имеете в виду?
— Якушкин, мы с вами оба гордецы, но идиоты, каких поискать. Вернёмся сейчас же в дом, и я покажу вашего вора.
— Вы испугались? — недоверчиво нахмурился Якушкин. — Право, Пушкин, становитесь на место и продолжим поединок.
— Продолжим вечером, чёрт подери! Если вы убьёте меня теперь — кто распутает вам эту загадку?
Орлов кашлянул.
— Простите, Пушкин, но или вы поэт, ничего не смыслящий в сыскном деле, или шпион, укравший письма Ивана Дмитриевича. На Видока вы никак не похожи.
«Хоть частично сохранил легенду» — подумал Пушкин.
— Почему вы отказываетесь назвать имя здесь? — продолжил Орлов.
— Вы не поверите.
— С вами умом тронуться недолго, — сказал Раевский, пока ехали обратно. — Вы уверены, что в этот раз не ошибётесь?
— Абсолютно.
В тумане зеленела крышами усадьба.
— Ос-спади, барин, да неужто вам в холод купаться вздумалось? — ужаснулся Никита, увидев мокрого Пушкина. Тут же был принесён плед и ром. От пледа Француз отказался, а ром выпил и, переодевшись, двинулся в столовую. Раевские и Давыдовы садились обедать.
— Саша, вы целы! Говорят, вы упали с лошади? — беспокоилась Катерина Николаевна.
Раевский скорчил гримасу, означавшую «соглашайтесь!»
Пришлось на ходу выдумать историю с нелепым падением во время дружеской прогулки к реке. Даже немного повеселил дам.
— …Трудные времена, — рассказывал Василий Львович. — С виду-то мы держимся, а как приглядишься — долги на долгах, ну. Заложил восемьдесят душ, думаю, на сколько хватит?
Николя печально жевал жареного гуся. Напротив него смирно сидела, поклёвывая свою порцию, маленькая Адель.
— Позволь, я сяду на твоё место? Можешь занять моё, — Пушкин спихнул Николя со стула.
— Ты чего?
— Не всё же тебе одному любоваться нашей Аделей Александровной.
Салфетки всколыхнулись от пробежавших над столом смешков. Адель покраснела и стала вертеться, ища, куда бы прилично было смотреть.
Пушкин неотрывно глядел на Адель.
