— Ти-хо!.. Я никому не давала слова. О тебе, Сорокин, разговор впереди. А пока, пока послушайте… — Анна Владимировна открыла другую тетрадку, встала и заходила по классу. — Послушайте сочинение Горяевой. «Это было давно. Я тогда была маленькой. Мама собрала вещи в мешок и вышла из дома на улицу и пошла по дороге. Я кричала, но мама не слышала, она уже далеко ушла, и я осталась с бабушкой…» Сочинение Горяевой называется «Как мы потеряли маму». Встань, Горяева!
Во втором ряду встала девочка. Она сидела впереди Вальки. Он разглядывал, будто в первый раз видел, подштопанное в локтях платье, белый воротничок и розовые, как недозревшие вишни, мочки ушей. Все глядели на Горяеву.
— Грязно. Чрезвычайно грязно. — Учительница вертела тетрадку. — Пятна, кляксы. Ты под дождем писала, Горяева? И тему можно было другую придумать. Ты была в пионерлагерях, Горяева?
— Была она! — выкрикнул Генка Сидоршин. — Ей бесплатно путевку давали! Как остронуждающейся!
Горяева еще ниже опустила голову, мочки ушей «дозрели», стали густо-вишневыми.
— Вот видишь! — В голосе учительницы послышалась укоризна. — Были, наверное, интересные встречи, беседы. Был, наверное, пионерский костер. Костер был у вас, Горяева?
— Был, — едва слышно прошептала Горяева.
— Вот видишь! Можно было про костер написать. А ты?.. — Анна Владимировна покачала головой: — «У меня была кукла Машенька, и когда меня повели в детдом, я схватила одной рукой бабушку за подол, а двумя руками вцепилась в Машеньку…» У тебя сколько рук, Горяева?
— Две…
— Непохоже. Одной рукой ты держала бабушку, а двумя Машеньку. Один и два сколько будет, Горяева?
На Горяеву было больно смотреть. Валька стал глядеть в парту, а видел побелевшую над белым воротничком шею Горяевой, завитки волос и мочки ушей, как восковые сережки, как крупные слезы. Валька глядел в парту.
Анна Владимировна строго посмотрела на Горяеву и, не услышав ответа, открыла следующую тетрадь. Валька сразу узнал свою, с чернильным пятнышком на обложке.
— Я вижу, что многие из вас неправильно поняли тему сочинения «Самый памятный день в моей жизни». Значит, все должны были написать о чем-то радостном, приятном. А вот Сорокин написал о своей соседке, которая сошла с ума. — Анна Владимировна постучала костяшками по столу, чтобы прекратили смеяться. — Разве тебе не о чем больше было написать? Написал бы, как вы с мамой ходили в кино или в театр. Описал бы, что ты там увидел. Ты ведь ходишь в кино с мамой?
Белесые Валькины брови опустились совсем низко. Он колупал краску на парте и молчал.
— Сорокин, я замечаю, что ты в последнее время усвоил манеру отмалчиваться. Тебя спрашивают русским языком: ты ходишь с мамой в кино? Ну вот, опять молчание. Не хочешь разговаривать с учителем? Я тебя в последний раз спрашиваю.
Валька вдруг выскочил из-за парты, опрокинул чернильницу, книги рассыпал и, закрыв лицо ладонями, бросился вон из класса.
Потом был педсовет. Вызвали отца. Он сутулился в стороне, глядел в пол и тоже никак не мог объяснить учителям, почему Валька не ответил, ходил ли он с мамой в кино.
С Вальки взяли клятву. Отец тоже дал обещание.
Когда они шли после педсовета домой, отец молчал, хмуро глядя себе под ноги. Холодно и тускло отражалось в его калошах невеселое небо. Валька шел сзади и удрученно сморкался. Тяжело было у него на душе. Жалко отца. Непривычно видеть его, большого и сильного, таким беспомощным. «Нынче все уроки наизусть выучу, — думал Валька, — завтра получу пятерку и покажу ему. Ей не покажу, а ему только. Пусть он радуется, а то и вправду прямо беда со мной».
Около дома отец остановился, положил ладонь на Валькину голову, другой рукой взял за подбородок и посмотрел в глаза.
— Неладно как-то, брат, у нас получается. Где-то мы маху дали. Нд-а!!! — Он вздохнул, помолчал и добавил не совсем уверенно: — А все-таки ты учись как следует. А то вырастешь, потом спохватишься. И прошу тебя, не злись на меня. Я ведь вижу, ты последнее время букой глядишь. Прошу, брат, не злись.
Как всегда, когда хотелось плакать, у Вальки сладко защипало в носу, будто после газировки, но он сдержался и сбивчиво проговорил:
— Да ты ничего… нет, не думай… Я не буду больше, честное слово.
Дома после обеда Валька сел на кухне, открыл задачник и стал решать пример с двумя скобками.
— Задаемся по четыре, — бормотал он, — семь в уме… теперь ноль сносим.
В комнате Зоя Михайловна шепотом ругала отца:
— А я тебе говорю, что пора это сделать. Ты знаешь, что я против физических мер, но бывают случаи. Педагогика не отрицает… Песталоцци допускал телесные наказания.
«Вот зануда, — думал Валька, прислушиваясь краем уха к свистящему шепоту мачехи. — Шипит и шипит на него, а он слова сказать не может. Двинул бы кулаком по столу, чтобы она присела».
Потом тоже шепотом заговорил отец, а Зоя Михайловна отвечала уже полным голосом:
— Ах, вот в чем дело! Ах, вот как! Я мало делаю. Ну, конечно, конечно. Тогда, может быть, ее пригласишь?.. Она будет делать больше.
Кончилось тем, что Зоя Михайловна открыла дверь на кухню и сказала ровным, почти ласковым голосом:
