Значит, когда вооруженные стреляют в вооруженных — это война, а когда в безоружного — это убийство? А подумал ты, кто он, этот безоружный? Не сам ли ты совсем недавно бросил Марстону слова о справедливости? Что же, это будет справедливо — отпустить карателя, чтобы он мог снова взять оружие и снова убивать и грабить? О, тогда бы они с Якобом Мором всласть поуправляли этой страной!.. Так не справедливо ли будет вбить его пулей в землю, даже если в данную минуту он безоружен? О снисхождении можно думать только среди честных и равных, а снисхождение к разнузданному убийце и грабительству — слюнтяйство и преступление. Человеку, который готовится к классовой борьбе, вовсе не пристало забывать это!
Так Петр рассуждал сам с собой и в конце концов пришел к тому же выводу, к которому без всяких там рассуждений пришли и буры. Решение было единогласным.
Марстон вначале грозил им страшными карами, потом лепетал о том, что он просто выполнял приказы.
— Он врет! — бешено закричал Каамо. — Кто тебе приказывал убивать моего отца? Кто приказывал бить меня и делать такой вот шрам? Кто приказывал повесить Кулу?
Марстон, ошарашенный, молчал. Он не понимал, в чем его еще обвиняют.
— Не ори, Каамо, — строго сказал Ян. — Зачем устраивать истерику?
А Каамо дрожал и то скрипел зубами, то улыбался — даже тогда, когда Марстон был уже расстрелян. Лишь Петру он признался:
— Я кричал, чтобы мне не жалко было убивать эту тварь. Ведь это было не в бою.
Петр глянул на него с удивлением, потом усмехнулся. Каамо не понял этой усмешки и, подумав, что Питер насмехается над его жалостью, опустил глаза…
На следующий день буры простились с Петром. Ян долго тискал его, потом, отвернувшись, отошел и вспрыгнул в седло…
Петру предстояло перейти границу с Мозамбиком. Ее стерегла специальная зулусская стража под начальством бура из немцев Стейнакера, продавшегося англичанам. До границы Петра должен был проводить один Каамо.
Дважды за ночь Петр нарывался на засаду зулусов Стейнакера, и дважды потные чернокожие воины совали его в костер, поджаривая руку. Что-то им надо было от него, а что — Петр не понимал.
От боли он просыпался. Раненый палец набухал все больше, руку внутри дергало и жгло.
На рассвете Петр поднялся, лежать дольше было невмочь. С опаской размотал он бинт. В нос ударил дурной гнойный запах. Палец казался синевато-серым. Петр прислушался к себе: сердце билось нехорошо, часто, телу было жарко. Еще вчера он подумал о гангрене. Похоже, не ошибся, жди теперь заражения крови. От этого мертвеющего пальца гнойно-смрадная смерть разбежится по всему телу.
Каамо из-за плеча тихо сказал:
— Худо, Питер. Надо разрезать, потом прикладывать траву, а какую — я не знаю. Манг знал. Отец знал. Я не знаю. К доктору надо.
— Хватит каркать, браток! — Петр щелкнул Каамо по носу и начал заматывать бинт. — Давай-ка лучше пожуем чего-нибудь — да в путь.
Так они намечали еще заранее: с утра, после ночного бдения, пограничная стража должна ослабить внимание.
Но плохо они знали Стейнакера!
В густых зарослях галерейного леса на берегу мутно-быстрой Инкомати негромкая, чуть шелестящая стрела сбила шляпу с головы Петра. Он упал на шею Алмаза, резко разворачивая коня в сторону. Вторая стрела тупо чмокнулась в шерстистый ствол пальмы рядом. Почти сразу же грохнули выстрелы, но это уже было более привычно и, значит, менее страшно.
Отстреливаясь почти вслепую, наугад, они унеслись обратно и забились в чащобу милях в трех от границы — вчерашний владыка окрестных мест генерал Ковалев и его верный друг и адъютант. Петр пил из фляжки, глотая жадно и громко. Каамо смотрел на него и видел в глазах нехорошую, тоскливую решимость.
— Ты устал, Питер, да? — сказал Каамо. — Ничего, мы перехитрим их.
— Конечно, Каамо, — сказал сквозь стиснутые зубы синеватыми губами Петр и лег в траву.
Он лежал, уткнувшись головой в землю, и не то сухие стебельки в зубах, не то сами зубы поскрипывали.
— Очень болит, Питер?
— Болит, Каамо.
— К доктору надо. Едем, Питер, к своим. Ян быстро найдет доктора.
Не поднимая головы, Петр сказал:
— Поздно. Гангрена, брат. Знаешь такую штуку? — Помолчал и велел: — Разожги костер.
Каамо сделал это, еще не понимая зачем, но чувствуя, что сейчас произойдет что-то страшное.
— Достань из сумы йод и бинты, — сказал Питер, а сам вытащил свой большой складной нож и начал разматывать бинт на руке.
— Не надо, Питер! — Огромные глаза Каамо налились слезами. — Поедем к доктору. Слышишь, Питер, поедем к своим!
Петр угрюмо усмехнулся:
— Эх ты, а еще негр! (Каамо вскинул на него глаза, в них вспыхнула обида.) Учись у русского, братишка.
Он сунул лезвие в пламя. Лезвие было широкое и острое. Потом Петр положил руку с разбухшим посеревшим пальцем на луку седла. Руку била дрожь.
Каамо швырнул йод, бинты и отвернулся. Он не знал, что в таких случаях надо уж и уши зажимать.
Захрустел под ножом сустав. Петр дико замычал. Потом нож мягко врезался в седло. Каамо резко повернулся. Петра трясло, лицо было бледным и мокрым.
— Лей, — сказал он, протягивая руку с обрубком пальца.
