Он достал из ящика письменного стола тонкую книжку. На обложке значилось: «Русская социально-революционная библиотека. Книга третья. Манифест Коммунистической партии Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Перевод с немецкого издания 1872 г. С предисловием авторов. Женева. Вольная Русская Типография. 1882».
Осторожно взяв брошюру, Петр не торопясь прочел заглавие и поднял на Петерсона настороженные глаза:
— Это где же такая «вольная типография»? Недозволенное, что ли, печатают?
— Догадлив! — Иван Степанович рассмеялся. — В Швейцарии, это в Европе, есть город Женева. Там группа русских революционеров издает литературу, которая в России действительно «не дозволена». — Он чуток помолчал, мимолетно глянул на Петра. — Вот что, братец. Подарю-ка я эту книженцию тебе. Маркс и Энгельс, авторы сей брошюры, скажу тебе, большие люди. Очень возможно, что именно они указывают единственно верный путь общественного развития… В общем, прочти.
Петр неуверенно полистал книжечку. На глаза попались какие-то незнакомые иностранные имена, непонятные, мудреные слова.
— А осилю?
— Осилишь, — твердо сказал Петерсон. — Что неясно будет — пиши. Да еще и встретимся, надеюсь. А?
— Век не забуду вашей доброты, Иван Степанович! — Голос Ковалева дрогнул. — Как отец родной вы нам…
— Ну-ну… — Петерсон неловко подергал бороду. — Пойдем-ка, братец, ужинать. Да и спать будем. Поезд-то рано утром…
Провожать их вышли всем домом. Петерсон ссудил молодых людей деньгами («Не милостыню подаю — заработанное получаете»), они купили одежду, белье и даже чемоданы. Загорелые, с отпущенными бородками, Петр — с трубкой в зубах, парни теперь почти ничем не отличались от коренных жителей страны. В кармане Ковалева лежало письмо Петерсона к Артуру Бозе, владельцу небольшого прииска в Клодо, пригороде Йоганнесбурга.
Им вновь предстояла жизнь золотодобытчиков.
Глаза Эммы были влажными: добрая женщина привыкла к этим старательным и покладистым русским, почти сроднилась с ними.
— Приезжай к нам, — шепнул Павлик, ткнувшись в грудь Петра. — Слышишь?
— Хорошего пути вам, Питер… и вам, Дик. — Старый Йоганн впервые назвал их запросто, по именам.
Петерсон молча пожал им руки.
Каамо уже большой. Каамо почти взрослый. Он живет на земле пятнадцатое лето. Это совсем не мало.
Каамо много знает. Каамо много умеет. Он хороший помощник отцу.
Отец у Каамо хороший работник. Вон как ловко выколачивает он палицей шкуры. А Каамо так же ловко и быстро соскребает со шкур мездру. Они с отцом делают меховые каросы. Очень хорошая вещь карос. Днем — плащ, ночью — одеяло. Каждый хочет иметь карос. Очень хорошая вещь.
Карос делать нелегко. У Каамо устали пальцы. У отца, наверное, руки тоже устали. Они работают с восхода солнца. А теперь солнце влезло на пуп неба. И уже медленней бьет палицей отец.
— Все! — Отец отбросил палицу, обеими руками огладил редкую курчавую бородку. — Дай пива, — сказал он.
И мать тотчас разогнулась над жерновами, встала и пошла в хижину.
Пиво холодное, кружка большая. Красивая деревянная кружка на трех ножках. Отец сам ее вырезал. Он умеет вырезать много красивых вещей. Он все умеет.
— Отдыхай, — сказал отец Каамо.
И Каамо отложил скребок и лег на землю.
Мать принесла отцу табак и трубку, а сама стала варить кашу из молотого проса. Надо покормить мужчин. Хорошая будет каша из умбилы, вкусная.
Отец сделал небольшую ямку в глинистой земле, положил в ямку плоский камешек, на камешек — табак. Потом он палочкой продырявил глину возле ямки и разжег курево. Вот он взял в рот глоток воды, сполоснул горло и через дырку в глине потянул трубкой дым в себя. Затянулся, выплюнул дым вместе с водой. И опять глотнул, и опять затянулся.
Отец будет долго курить. Каамо будет долго отдыхать. Он будет лежать и думать.
Каамо задумчивый. Некоторые люди говорят: это плохо — быть негру задумчивым. А некоторые говорят — хорошо. Каамо не знает, плохо это или хорошо, только он уж такой, какой есть, — задумчивый.
Он такой, наверное, в отца. Вот отец сейчас курит и тоже думает. Каамо знает, о чем. Отец думает, куда им придется уходить из этих мест. Здесь нельзя больше жить. Англичане начали здесь рыть землю, у них будет рудник. Они взроют все поля, всю саванну, негде будет сеять просо, негде пасти скот. Надо уходить отсюда. А куда?
Отец говорил, они все время уходят и уходят. Неужели бессильны люди крокодилов — баквены? Каамо знает, раньше бечуаны были сильными и сытыми. У них были мудрые и справедливые вожди — Мокагин и сын сына Мокагина — Мотлума. По всей саванне пасли бечуаны свой скот и сеяли просо. Потом пришли белые — буры и англичане, — погнали негров, и сначала было куда уходить, а теперь не стало.
Там, где всходит солнце, за рекой Крокодиловой, — буры. В другую сторону, на закат, — сухая, бесплодная пустыня Калахари. На юге — Капская колония англичан. И на севере, в жарких, душных лесах Матабеленда, гремят английские ружья. И вот уже здесь… Куда пойти бечуанам?
