Под конец достигли мы железной двери. Кардинал отпер ее ключом, висевшим у него на поясе, и сказал:
— Здесь камера болгарских еретиков.
Мы вошли в нее — кардинал, Доминиканец и я. Кардинал велел мне:
— Возьми факел.
Я вздрогнул при мысли, что стражники могут захлопнуть за нами железную дверь — с внутренней стороны замочной скважины видно не было.
Я поднял факел повыше. Мы стояли в каменной гробнице, на стенах поблескивала вода — мы спустились ниже уровня Тибра. Посередине, вместо саркофага, высилась пирамида из поставленных один на другой железных сундуков. Не было ни паутины, ни пыли. Я взглянул вверх — на потолке, как драгоценные камни, сверкали кристаллики соли. Кровь, испражнения и слезы узников просочились сквозь землю, чтобы, достигнув этого узилища, превратиться в алмазы. Было тихо, как бывает в могиле, лишь время от времени с глухим стуком падала на пол тяжелая капля влаги. Холод пронизывал до костей. Я всмотрелся в лицо кардинала — оно было строгим и напряженным. Он сказал Доминиканцу:
— Открой один сундук.
И когда тот исполнил его повеление, я увидел, что в сундуке лежат книги и свитки пергамента. Обернулся к кардиналу. Он сказал мне:
— А чего ожидал ты? Что там люди? Время уносит их в небытие. Сохраняются лишь знания и учения.
И подошел к стене. Лишь тогда я заметил, что там есть дверь. Ключ с усилием повернулся, а Доминиканцу пришлось поднатужиться, чтобы дверь уступила и приоткрылась. Мы вошли — сначала я, за мной кардинал и Доминиканец — в каменную темницу. Посреди нее стоял один-единственный небольшой сундук, окованный железными обручами и напоминавший сказочные сундуки с сокровищами.
Кардинал сказал:
— Эта темница предназначена для одного-единственного узника — опаснейшего из всех. Для Тайной книги богомилов.
Я молчал. Торжественность, с какой были произнесены эти слова, подсказывали мне, что он намерен сообщить нечто крайне важное. И он сказал:
— Анри де Вентадорн, ты доставишь сюда страшную эту Книгу, дабы навечно заточить ее здесь.
Стало ясно, зачем меня привели. Разумеется, я не раз слышал о Тайной книге богомилов. Но слышал также об их сокровищах, о сундуках с яхонтами и мешках с золотом, некогда перевезенных в Монсегюр после падения Болгарского царства.
И верил в эти россказни не больше, чем в чашу Грааля. Выходило, однако, что эта Книга существует, иначе могущественнейший из римских кардиналов не водил бы меня по этому преддверию ада.
Кардинал сказал:
— Когда Книга окажется здесь, в своем вечном узилище, ты получишь пять тысяч золотых венецианских дукатов.
Я в изумлении воскликнул:
— Есть книга, которая стоит пять тысяч дукатов?
Кардинал сказал:
— Столько стоишь ты, Анри. Книга же — во много раз больше. Она бесценна. Во что, полагаешь ты, обойдется новый поход на еретиков?
Я молчал. Кардинал и монах тоже. Молчание становилось невыносимым, и я спросил:
— А что в этой Книге?
Кардинал ответил:
— Корни тех ересей, что сотрясают христианский мир и Святую нашу католическую церковь.
Доминиканец добавил:
— Окаянные черви, что подтачивают корни благословенного древа Святого Креста.
Кардинал сказал:
— Святой Бернар говорит о еретиках — они безгрешны, никому не причиняют зла, не едят даром хлеб свой и учат, что каждый должен жить плодами трудов своих. Многие добрые христиане могут поучиться у них.
На это я сказал:
— Монсеньор, благородство, выказываемое вами к еретикам, превосходит даже справедливость вашу.
Кардинал ответил со вздохом:
— Не благородство это. И не справедливость. Чтобы одолеть врага, должно оценивать его по достоинству.
Он шагнул к сундуку и в связке ключей у пояса стал искать нужный ключ. Плащ его распахнулся и блеснула кольчуга. Теперь он уже походил на воина, а не на священнослужителя. И сказал:
— Лишь самые преданные сыновья церкви могут заглянуть в бездну этой могилы.
А я сказал:
— Ваше Святейшество, доверие и благоволение ваше — наивысшая для меня награда.
Он невесело усмехнулся:
— Мое благоволение в придачу к золотым флоринам.
Я возразил — не столько из желания поторговаться, сколько для того, чтобы рассеять мрачную торжественность, которая леденила не меньше, чем каменные стены темницы:
— Вы не совсем точны, Монсеньор.
Кардинал в первую минуту не понял меня, лишь почувствовал, что я пытаюсь разогнать гнетущую тучу предвечного хлада и неумолимой обреченности, которая навалилась на нас. И сказал:
— Не хочешь ли ты сказать, что тебе мало моего благоволения?
Я ответил:
— Позволю себе напомнить вам, что речь идет о пяти тысячах венецианских дукатов, а не флоринов.
Поясню, если кто-то не знает — золотые венецианские дукаты ценились дороже флорентийских флоринов.
Доминиканец презрительно хмыкнул. Кардиналу, наконец, удалось приоткрыть сундук. На дне его лежал один-единственный лист пергамента, прилепившийся к железу, не свернутый в свиток. Я потянулся за ним, но кардинал перехватил мою руку. Сам вынул этот лист и взял у меня факел. После чего сказал:
— Евангелие от Святого Иоанна…
Я невольно добавил:
— Четвертое Евангелие.
Доминиканец с внезапной, напугавшей меня горячностью воскликнул:
— Пятое Евангелие! Лже-Библия еретиков.
