И я, и моя семья были в недоумении. Получалось, что своим главным наследником профессор Декарт сделал меня. Хотя Фредди по закону носил фамилию Мюррей, он все же был его сыном, мы это безоговорочно признавали и ждали скорее посмертного официального признания и завещания в его пользу. Мать подошла и обняла его.
– Фредди, мальчик мой… Наверное, твой отец не мог придумать, как юридически разрешить эту проблему. Но ты имеешь полное право получить его бумаги и авторские права. И с половиной дома мы тоже все решим по справедливости.
– Моя жена говорит дело, – кивнул отец. – Я сам сразу об этом подумал. Мы все готовы свидетельствовать за тебя. Надеюсь, и Мишель того же мнения. Мэтр Ланглуа подскажет нам, как отказаться в твою пользу.
– Если вы хотите, подскажу, – ответил нотариус, глядя на нас поверх очков. – Но сначала я желал бы услышать мнение мсье Фредерика Мюррея.
Фредди нахмурился и отбросил волосы со лба характерным жестом дяди Фреда. Меня кольнуло прямо в сердце – раньше я у него этого не замечал.
– Мое мнение – нет. Плохо же вы его знали и ничего-то о нем не поняли! А я, кажется, кое-что понимаю. Даже если бы я носил его фамилию и был законнейшим из законных сыновей, он все равно оставил бы самые важные для него вещи тому, кому захотел. Тому, кого сам выбрал. Не думаю, что имею право владеть всем этим, личным, – архивом, домом, правами на издание книг и так далее. Да, он меня любил, я знаю. Но настоящим его сыном – по духу, дядя Макс, не пугайся, только по духу! – был Мишель. Он, в отличие от меня, никогда не скрыл бы от него свою помолвку и свадьбу… Давайте просто примем его волю, не будем воображать себя разумнее и справедливее его и не оскорбим его память предположением, что это завещание он писал в старческой деменции.
И все осталось как есть.
Мой рассказ подходит к концу, профессор. Прошло больше сорока пяти лет с того дня, как Фредерик Декарт упокоился рядом со своими родителями и сестрой на старом гугенотском кладбище Ла-Рошели. Осталось добавить, что произошло за эти годы с некоторыми из тех, кого я здесь упомянул.
У нас с Мари-Луизой в 1910 году родился сын. Мы, не сговариваясь, решили назвать его Фредериком. Его зовут так же, как профессора Декарта, и это его в последние годы заметно смущает, особенно после того, как имя его двоюродного деда получила одна из новых улиц нашего города. Все друзья называют его «Рик», так повелось еще с войны. Он очень смелый человек, мой сын, я им невероятно горжусь. Во время войны он участвовал в Сопротивлении, а в 1944 году, после высадки союзников в Нормандии, вступил в американскую дивизию и воевал до победы, просто не мог поступить иначе. Дома его ждала жена Одиль с двумя маленькими детьми. Сейчас ему сорок два года, он новый владелец и директор типографии. Но главное – он отец моей независимой внучки Соланж и внука-непоседы Жана (который в этот самый момент, пока я дописываю свои воспоминания, упрашивает в соседней комнате бабушку Мари-Луизу отпустить его завтра на яхту друга: они поплывут купаться на остров Олерон).
Моя старшая дочь Мадлен вышла замуж за канадца из Квебека, представьте, тоже потомка гугенотов. Она давно живет в Монреале, там у меня взрослые внуки и уже двое правнуков. Но видимся мы слишком редко – не знаю даже, успею ли я до своей смерти еще раз их обнять. Зато младшая дочь Анук, муж которой получил в наследство небольшой виноградник на другом краю Франции, в Шампани, живет совсем близко – все, конечно, познается в сравнении.
В 1913 году от инсульта умер мой отец. Матери была суждена еще долгая жизнь – она скончалась в конце двадцатых годов. Просто однажды в летний день тихо уснула в своем кресле-качалке под яблоней.
В 1914 году мы с Бертраном ушли на войну. Я не люблю вспоминать об этих четырех годах. Мне повезло, я вернулся живым и невредимым, а мой брат был военным врачом и погиб в том чудовищном сражении под Верденом, где осталось так много наших соотечественников… Будете там – приглядитесь, на обелиске есть и его имя. В трех войнах три поколения бывших Картенов честно сражались за Францию и стали наконец свободны от противоречий Blut und Boden31. Мы – французы, а все остальное для нас теперь – только история.
