У этого красавчика забренчал телефон, он послушал и тихо сказал в ответ на крик: «А, понял-понял. До связи. Целую, мужик».
Отключился и произнес:
– Мой самолет, оказалось, не здесь, вылетаем с другого терминала. Поехали.
Вышли наружу. Стояло обычное серое утро. Уже было, наверно, часов восемь. Летел снежок. Всюду сверкали лужи.
Народ вылезал из машин. Народ вез тележки.
Что происходит?
Стала выдираться. Громко сказала:
– Оставьте меня в покое! Где полиция?
– Все тут, все тут, – ответили ей и как бы ласково прижали ее голову к своему плечу. Ладонь, грязная, потная чужая ладонь плотно легла ей на щеку. Как бы утешая. Тише, родная.
Мизинец оказался прямо тут, около ее рта.
Как по мановению руки подъехал тот самый троллейбус, «Инфинити», игрушка бывшего мужа, о господи, когда же мне встретится настоящий-то?
«В смысле, настоящий мужик-то», – вдруг подумала она.
Актер залез первый, в заднюю дверь, а Вера, сопровождаемая водилой, поднялась на переднее сиденье.
Рука сзади легла ей на плечо и прижала к спинке.
«Ему я что, понравилась?» – подумала Вера. Стало жутко.
Громила сел на свое место и сказал, как собаке:
– Ремень!
Пришлось пристегнуться.
Тронулись, ехали по пустому шоссе, сзади что-то легко чпокнуло, как будто открыли бутылку, водила покосился на нее своими дырками и кивнул, и сразу Вере на лицо наложили вонючую мокрую тряпку (актер?) и крепко руками прижали голову к спинке кресла.
Вера задохнулась под этими сильными руками. «Умираю, – кричала Вера, – что ты делаешь, подонок!» Потом она полетела по какому-то темному тоннелю, в носоглотке саднило от едкого запаха, били беспрерывные острые, косые лучи, тоже едкие, после чего потерялась память.
Очнулась она в положении сидя, крепко притороченная пластиковым шнуром к стулу. Она была в одной майке, драной на боку, и в джинсах. Непонятно, трусы есть или их тоже сняли? Как лифчик. В промежности сильно саднило, как будто там была сорвана кожа. Подонки.
Голова кружилась, резало кожу этой тонкой веревочкой, особенно на боку. К горлу подступала тошнота. Очень хотелось пить.
За окнами, которые были с той стороны забиты решетками, стоял белый день.
Время явно после двенадцати. Сколько же часов прошло?
Мой самолет улетел.
За столом, здрасте пожалуйста, сидел тот самый красавчик лет сорока пяти. Немного теперь одутловатый.
– Ты как, (…), оказалась в этой шубе?
Вот это да!
Последовал крутейший мат.
– Долго мы ждать будем? Отвечай! (Тяжелая матерная ругань.) Это не твоя же шуба, (мат далее везде). И все вещи на тебе новые не твои. Или твои, (…)? Откуда у тебя в сумке чеки? Откуда такие деньги? Миллионы? Мы навели справки. Ты в школе для отсталых дураков работаешь. Грецию еще придумала (…), древнюю (…). У тебя не может быть таких эксклюзивных вещей. Отвечай.
Ого. Слова какие знает наш актеришка. Эксклюзивных. Поднатаскался.
– Да.
– Че да, че ты да тут завела (…). Откуда у тебя это все и где остальной багаж, который ты украла, (мат)?
– Я не крала ничего.
– Тебе что, его так отдали? Кто такая дура-профура, (мат)? Тебе отдавать? Поверю, думаешь?
– Нет, не отдали.
– Ну.
– Дайте попить.
– Пос…ть тебе не дать? Пос…ть тебе? Щас, разевай мурло свое (…) такое-этакое. Попить ей. Ножом тебе в рот суну, хочешь? Кровью зальешься, а не воды тебе. Отвечай (…).
– Нет.
– Че нет-то опять? Заладила.
– Не моххху… хх…оворить, в хх…орле пере…охло.
– Пересохло? А в фейс не хочешь получить?
Он показал ту, уже испытанную на нашей щеке, огромную пухлую ладонь. Дернул ею у своего виска, как бы замахнулся.
У Веры руки были прикручены сзади, за стулом. Правая кисть как-то еще могла пошевелиться, остальное было туго затянуто этой тонкой, как нож, веревкой. Голова у Веры бессильно висела, она только иногда исподлобья взглядывала на красавчика за столом.
Какой-то он был прямо телевизионный персонаж, причем в своей же роли, следователь в штатском.
– Ты ехала в аэропорт, у тебя билет. Отвечай.
– Дай… воды.
Мат.
– Дай… п-пить, вссе ххкахху…
– Все она скажет, дурра (…). Кызел! Дай ей из-под крана воды.
– Во что? Куда? (Отборный, длинный, изобретательный мат, как будто долго не давали высказаться, и наконец он получил такую возможность.)
– Кызел! (Мат.) Да налей в банку, какую там найдешь. Ведро там возьми у уборщицы… Сунь ей по-бырому (тяжелый мат)…
Это был ход!
Такая благородная внешность, седые виски и такой грубый, грязный мат.
Пришел водила-орангутанг. Принес воды в грязной банке, завоняло хлоркой. Подошел к Вере, сидящей с опущенной головой, рванул ее за подбородок, приставил край банки к лицу, но не ко рту, ждать не стал, пока она найдет, как попить, опрокинул на нее эту вонючую банку. Все-таки что-то попало в нос и в горло, она задохнулась, захлюпала носом, тяжело закашлялась. Произнесла:
– Воды еще.
Актер произнес:
– Щас я тебя изуродую (…). Щас тебе банку эту знаешь куда засуну? Изнасилование в извращенной форме, знаешь такое? За которое десять лет дают, на это ты нарываешься? Чтобы я на это пошел? Кровью будешь из (…) хлестать.
Кызел подошел, сказал: «Ты че с ней так, надо вот просто (…) и все».
И, размахнувшись, ударил по опущенному, хрипящему лицу:
