— Доверься мне, человече. Я отведу тебя, куда нужно, только скажи мне, откуда ты приехал. Одежда мне твоя вроде как знакома, да и слова ты выговариваешь странно…
Он повел упирающегося Облака куда-то чуть в сторону, словно они обходили угол дома или повозку. Конь сделал всего два шага и встал, отказываясь подчиняться. Он-то видел дорогу, и Властимир доверился чутью старого жеребца.
— Куда ты ведешь моего коня? — окликнул он проводника.
— Ты не веришь мне? — догадался человек. — А я ведь тебя признал. И лицо твое…
— Ты знавал меня, что ли? — испугался Властимир. — Но я не припомню тебя!
— Так и я не знаю твоего имени, а только скажи мне — из какого ты города? Киева аль Владимира? Али, может, Ростока?
Услыхав такие речи, Властимир наклонился, ища руку незнакомца.
— Да ты что ж, — вскричал он, — славянин родом? Откуда? Его руку поймали, и человек коснулся ее губами.
— Есть под Киевом город мал, Любечем прозывается. От-тудова я родом. Мальчонкой совсем был — налетели степняки, кого порубали, кого с собой увезли, а потом купцам иноземным продали. Уж более тридцати лет я в чужой стороне. Два раза перепродавали меня. Последний раз попал я к тем самым мисрийцам, которых ты ищешь, друг!
— Имя мне Властимир из города Резани, —быстро молвил князь. — Поди, и не ведаешь о таком-то? Севернее Киева он, на реке Оке стоит…
— И слыхом не слыхивал, хотя иные из наших, может, даже и жили в нем. Есть тут один — словно ты, слова выговаривает. Может, земляк твой или сродственник. Едем со мной, друг!
Любечанин повел Облака куда-то в обход.
— Куда ты ведешь меня, человече? — окликнул его князь. — Ежели ты мисрийцам служишь, правь к ним прямо, не увиливай!
— А я и правлю, — отозвался тот. — Только не знаешь ты, Властимир, какие это люди! Они нашего брата и за человека не считают — все мы для них маги, а это по-ихнему первые злодеи. Был один парень среди нас — Крошкой его кликали, — так он семь разов сбегал. Последний раз сманил с собой товарища. Того-то словили да лютой смертью казнили, а Крошка утек. Может, где и сложил буйну голову, а может, до наших добрался. Новгородцы — они ж хитрые…
— Знавал я одного новгородца, — поддакнул князь. — Но я не простой человек и не раб. И окромя того, нас с товарищами к мисрийским купцам знающие люди направили. Не должно мне от них прятаться — может, есть у них средство, как мне помочь. Таясь, ничего не добьешься!
— Слушай меня, Властимир, —быстро зашептал любеча-нин, — я не первый год с ними. Не любят они нашего брата! Ты, приметил я, некогда в беду попал — вон на глазах повязка, — так они тебя запросто обмануть могут. Чужака да калеку обидеть у них каждый обязан. А конь у тебя добер — пригласят в шатер взойти, коня продадут, а тебя зарежут впотай. И друзья твои тебя не сыщут, помяни мое слово!
Поверил словам земляка князь, опечалился.
— Что ж тогда мне делать? Раб-любечанин пожал ему руку.
— Доверься нам, друг. Друзья твои у мисрийцев тебя разыскивать станут, значит, увидим мы их, привет от тебя передадим. А пока мы тебя спрячем. Тут местечко есть одно — я для себя приберег, бежать надумал, да, видно, придется погодить пока. Там тебя ни одна собака не разыщет. И коника твоего пристроим!
Говорил он так уверенно, что князь перестал сомневаться в его словах и доверился новому другу.
Любечанин, которого здесь так и кликали для простоты по имени его родного города, не обманул князя. За палатками мисрийских купцов высились развалины какого-то дома. Там купцы обычно складывали товары, какие могли попортиться на дожде или жаре. Начинался прохладный срок, дожди шли чаще и могли подмочить товар. Когда не стояли там купцы, в развалинах селились бродяги и нищие, изгоняемые каждый раз стражей перед большим базаром. В развалинах тех и зрячему было трудновато пройти, а уж слепому и вовсе невозможно.
Кликнув на подмогу еще двоих людей — один и взаправду оказался из села неподалеку от Резани и самого Властимира признал по голосу, — Любечанин отвел князя подальше, где его никто не мог бы увидеть за камнями. Там ему обустроили что-то вроде обиталища временного. Облака же отвели на конюшню и поставили вместе с прочими лошадьми купцов — туда, где стояли тяжелые лошади для колесницы. Тяжелых лошадей в этих краях не жаловали, и купцы к ним почти не заходили — нечего купцу носиться, словно ветер шальной, на каком-то скакуне или разъезжать в изукрашенной повозке, когда все это можно выгодно продать. Купцу по чину и приличию — груженый верблюд или смирный мул, чтобы все издалека узнавали.
Рабов-славян у мисрийцев оказалось почти сотня. Многие из невольников и речь родную забыли. Таким даже доверяли служить в охране товаров и самих купцов в дороге, а в городах они помогали приказчикам в торговле или обслуживали караван. Но и те и другие хоть по разу, а забежали посмотреть на человека с родины. Те, что помоложе, впотай умоляли князя выкупить их, обещаясь до конца дней своих быть у него рабами, только бы на родной земле! Горько было Властимиру слушать униженные речи сородичей, но еще горше было ему оттого, что не мог он помочь никому из них.
