На ярмарку пасечник с Марией прибыли вполне благополучно. Остановились с медом, как и намечалось, рядом с другими возами, но так, чтоб при случае немедля подхлестнуть коня и ускакать в ближний переулок.
Не успел пасечник открыть бочонок, не успел подойти тот товарищ и завязать условленный разговор, как Мария услышала собственное имя. Вблизи выцыганивала табак группа солдат. Полный мешок табаку-самосаду привез маленький, юркий мужичонка с дородной своей бабой. И солдаты зубоскалили:
— А твою бонбу-бабу не Марьей, случаем, кличут? Чего-то ты трясешься, прямо с однова оглядываешься. Будто она тебе голову могет открутить…
— Ну, эта Марья другой породы. Та единым взглядом могет убить, а у этой глаз коровий…
— И корова пырнет рогом — кишки выпустит, — огрызнулась баба.
— От коровы увернуться не хитро, а вот от Страшной Марьи…
Солдат на минуту примолк, невольно оглянулся по сторонам: нет ли в самом деле на возах Страшной Марьи? Потом сплюнул через левое плечо, как отплевываются «от сглазу», и достал из кармана газету.
— Послухайте, братцы, тут вот пропечатано, что Мария вовсе не колдунья, и простая смертная баба, и солдатам стыдно от ее сигать зайцем…
— Так то в газетке, а весь наш взвод видел: с крутояра в озеро кинулась, как есть утопла, пузырька даже нигде не показалось. А через неделю в тайге на заимке из печи, из огня прямо вылезла. Унтера сразу кондрашка хватил. И Илюха Куприянов, мой сродственник, от этого самого без языка сделался. А потом, сказывают, вся Сарбинка видела, как она же ему речь возвернула. Вмоготу это простой-то бабе? — возразил другой солдат, лопоухий, конопатый.
— И еще сказывали: связали ее и в баню под стражу посадили, так она колдовством руки-ноги себе ослобонила, стену зубами прогрызла… — со страхом подхватила бабища в телеге с табаком.
— Верно, и пучеглазого после нашли там продырявленного.
Мария сидела словно на крапиве. Из-за волнения она не заметила, как к телеге подошел толстогубый, круглолицый солдат, оглядел бочонок, собрался что-то сказать, но не успел. В это мгновение между телегами появился щеголеватый, тонкий, как жердина, прапорщик, фистулой закричал на солдат:
— Опять о Страшной Марье брехню завели! Хотите побасками трусость свою оправдать? Никто еще на земле не встречал ни лешего, ни ведьмы. И никакой колдуньи Марьи нет…
Мария не совладала с собой. Сбросила с головы теплую шаль, вскочила на ноги, крикнула прапорщику:
— Колдуньи нет, а Страшная Марья — вот она — я!
В это мгновение Марья действительно была страшной. Особенно ее глаза. После того, как каратели повредили ей глаз, она обычно смотрела вполуприщур, и ничего необычного в ее взгляде не замечалось. Но когда вспыхивала яростью и широко распахивала веки, то даже друзьям-партизанам становилось не по себе. А теперь, при искаженном гневом лице, растекшийся зрачок делал этот взгляд поистине дьявольским.
Солдаты, и без того напуганные собственными россказнями о неуязвимости «чертовой бабы», замерли, как истуканы. У прапорщика побелели от ужаса глаза, а руки стали судорожно шарить по кобуре.
Мария опередила его, выхватила из-за пазухи браунинг.
— Отправляйся, гад, в пекло! Проверь, есть ли там черти и ведьмы!
Но выстрелить не успела. Прапорщик вдруг, будто литовкой подрезанный, повалился на спину. Это пасечник ударил его по ногам бичом. Ременный бич оплел офицеру ноги, и старик рывком опрокинул карателя. Со стороны же многим показалось, что прапорщик грохнулся от одного взгляда Марии.
В следующую секунду пасечник медведем навалился на прапорщика, стиснул ему горло, и тот больше не пикнул. Солдаты же, вместо того чтобы кинуться на выручку прапорщику, бросились врассыпную. Один толстогубый остался на месте. И Мария навела наган на него. Солдат схватил ее за руку, поспешно сказал:
— Чего обручи-то не ошкурены?..
Мария, не дослушав конца пароля, поняла: чуть не убила своего. Она торопливо произнесла отзыв:
— Теперь, голубок, все расползается!..
Только беда все равно не миновала. Кто-то из разведчиков, увидев, что колчаковец сжал руку Марии, выстрелом издалека сразил толстогубого. И, приняв этот выстрел за сигнал, все остальные разведчики в разных концах ярмарки открыли огонь по карателям.
Толстогубый боком уткнулся в телегу, пробормотал:
— Не пофартило, значит, напоследок… — И после паузы добавил: — А ты и не признала, выходит…
Нет, Мария узнала его! Это был тот самый солдат, который сидел на карауле в предбаннике и сунул ей в двери краюху хлеба с сапожным ножом. Он помог ей спастись, а вот теперь из-за нее подстрелен партизанским разведчиком.
Откуда только сила взялась — Мария уложила раненого на телегу, крикнула пасечнику:
— Отлепись ты от паразита, не бойся, не очухается! Человека спасать надо!..
Запыхавшийся пасечник вскочил на телегу, стегнул лошадь бичом, та стремительно рванулась, Мария свалилась рядом с раненым. Через минуту телега грохотала уже по переулку.
Другие телеги с мужиками и бабами тоже мчались с площади в ближние переулки и улицы. Выстрелы, крики, ругань, тревожное ржание лошадей, стук копыт, грохот телег — все слилось в несусветный гвалт.
