И, странное дело, не возникло ожесточения в душе Марии, шевельнулось даже что-то вроде жалости. Она презирала себя в эту минуту за слабость, но ничего поделать с собой не могла. Враг был повержен, обречен на смерть — и в сердце уже не было ни ярости, ни ненависти к нему. Вместо этого явилось любопытство: зачем здесь оказался Красавчик, если не осталось у него в Сарбинке никого из родни? Неужели бандита могла позвать родная сторона? Ведь Семка не дурак, знает, что где-нибудь в чужом краю ему было проще скрыться от кары.
И Мария не удержалась, спросила об этом Семку, который теперь ничуть не походил на былого Красавчика: все лицо у него обросло диким волосом, нос перебит, лоб рассечен широким шрамом, одно ухо наполовину оторвано. Знать, крепко досталось от чоновцев.
— Попрощаться приходил…
— С кем?
— С батей… с сынками… Ну и с Катериной тоже… хоть и не люба она мне.
— А где она, Катерина? — взволнованно спросила Мария, сразу вспомнив о партизанской дочке Анютке.
— Где ж еще… на хуторе…
— На каком хуторе? Ну, отвечай, слышь!
— На каком еще… на своем… — с усилием отозвался Семен. — Вернулись они к пашне.
У Марии от волнения перехватило дыхание. Она тоже с трудом спросила:
— А… Анютка где?
Семка не ответил. Прикрыл глаза посиневшими припухшими веками.
— Чего ты молчишь, гад? — закричала Мария. — Угробили Анютку?
Окрик заставил раненого отозваться.
— Приемыш-то? Нюрка-то?.. — слабо сказал он. — Чего ей доспеется…
И опять замолчал. Вернее, губами шевелил, хотел еще что-то сказать, но уже не мог — обессилел от потери крови.
Мария резко повернулась к Титу:
— Ну-ка, запрягай поживей коня, поедем на борщовский хутор!
Телега стояла рядом, меринок как ни в чем не бывало пощипывал травку чуть в сторонке. Тит опрометью метнулся к нему, стал заводить в оглобли. Когда запряг, кивнул на Семку:
— А эту падаль как… швырнуть на кучу?
Мария глянула так, что Голубцов втянул голову в плечи.
— Клади на телегу. Поднимай за плечи, я — за ноги…
— Так это… На хутор нешто повезем? Гада-то такого…
— Он — гад, а мы людьми должны быть.
— Людьми-то людьми, а только больно уж…
— Кому больно? Тебе? А откуда эта боль у тебя взялась? — вскипела Мария. — Может, оттого, что в затылке чесал, когда другие для тебя и твоих ребятишек светлую жизнь отстаивали? Или оттого, что жалко гнать коня, подаренного тебе Советской властью?
— Да нет, я так… Я с охотой… Для Советской власти я завсегда. Я бы ее и с партизанами оборонял, да токмо ребятня одолела, — залебезил Голубцов. — Но-о, п-пшел!..
Телега заскрипела, колеса зашелестели по густой траве. Тит, подстегивая меринка, быстро зашагал рядом, Мария пошла следом.
Остыла она так же быстро, как и вспыхнула. Погодя немного, сказала Голубцову:
— Зверем сделаться, Тит Власыч, просто, человеком быть — потруднее.
— Оно вестимо так, вестимо, — поспешно согласился Тит.
Марию покоробила эта чрезмерная угодливость Тита, она ничего больше не сказала уже до самого борщовского хутора.
В сущности, ничего прежнего от этого хутора на старом месте не осталось. На пепелище Матвей сложил из пластов дернины одну лишь землянку, наподобие той, в которой жила у ворот поскотины Марька, когда пасла свиней. За землянкой посажен огород, а невдалеке засеяно десятины две пашни. Видимо, старик твердо намеревался укорениться с Катериной и внуками на прежнем месте.
Подъезд к хутору со стороны голубцовского покоса был неудобен из-за промывины-оврага. Тит двинулся в объезд, а Мария перебралась напрямик. Ей не терпелось увидеть Анютку. Рвалось к ней сердце, словно к родной дочке, хотя нашла она Анютку под кустом вовсе случайно и на руках удалось подержать всего несколько минут.
У землянки Марию встретил Матвей. Он совершенно поседел, резкие морщины вдоль и поперек иссекли его лицо.
— Возвернулись, вишь, в родное гнездовье, — сказал он. И сразу полез в карман, достал берестяной футляр наподобие табакерки.
«В старости-то, знать, никакие уже грехи не страшны», — подумала с усмешкой Мария: раньше табак и водку Матвей относил к проклятому зелью, всякое употребление их почитал за грех куда больший, чем сожительство с Фроськой.
Но это была не табакерка. Из футляра Матвей извлек заскорузлыми пальцами свернутую трубочкой бумагу, бережно развернул ее.
— Могешь глянуть, ты грамотна. Тут дозволение от Ленина. Я прошение ему с чужедальной стороны посылал. И вот дозволено жить с внучатами на хуторе. Потому изничтожать нас — это не по закону, даденному Советской властью.
— Откуда ты взял, что вас собрались уничтожать?
— Мало рази лютовали?
— Лютовали больше не мы, а твои Семка со Степкой да Фроськой.
— Ну, стал быть, в отместку….
— Старикам да бабам с ребятишками большевики не мстят.
|— Bсe едино, с грамоткой-то поспокойней.
— Да это вовсе не Ленин пишет, — прочитала Мария бумажку.
— Ясно, не самолично, но все едино по его, поди, указанию.
— Не финти, старый. Никакого тут указания нет. Просто из приемной ВЦИК дают разъяснение, что на земельный надел имеют право хуторяне, которые не занимаются эксплуатацией, обрабатывают землю своими силами.
— Какая теперь сплуатация, прокормиться бы только.
