Фотограф вернулся домой сразу же после инцидента на Галерной улице. Дорогой он постоянно оглядывался по сторонам – ему везде мерещился Хорс. Казалось, слуга Гольденбрунера тенью отделится от стены, утащит за шиворот в ближайшую подворотню, а после, нежно держа за горло, спросит с оттенком искренней грусти: «Что ж ты так оплошал, Коля?» Скрикс понимал, что разговор этот неминуем, но надеялся провести его на своей территории.
Разбитый фотоаппарат жалко не было – ничего особенного с ним не случилось да и не могло случиться. Надежная, как автомат Калашникова, камера собиралась и разбиралась вручную. Какой-либо электроники в ней не было и в помине. Все детали и даже стекла легко заменялись. В тумбочке у Скрикса хранилось столько запчастей, что их хватило бы на десяток фотокамер.
Когда раздался стук в дверь, Скрикс был уже морально готов к предстоящей беседе и прекрасно знал, что следует говорить, а что говорить, напротив, не следует. Единственное, он не был уверен, кто навестит его в этот раз, – снова Хорс или же, ввиду исключительности случая, сам мессир Гольденбрунер. И все-таки пришел Хорс.
– Вы подвели и меня, и моего хозяина, господин Скрикс. Мы думали, что вы профессионал, а вы растяпа. Я пришел, чтобы… Впрочем, для начала я хочу выслушать ваши объяснения. Что произошло? Почему упал фотоаппарат? Я ведь только чудом успел отдернуть руку. А если бы не успел? Глупец, вы даже не представляете, что бы тогда произошло!
– Думаю, не произошло бы ничего особенного, – спокойно рассудил Скрикс. – Мир бы не треснул и остался точно таким, какой он есть. Лучше сами ответьте: почему вы меня обманули? Зачем приплели Язуловича? Он ведь вам ничего не говорил.
– Допустим, не говорил, – неожиданно легко признал Хорс. Заложив ногу за ногу, он довольно бесцеремонно восседал на кровати и постукивал пальцами здоровой руки по лежащей на коленях шляпе. – Согласен, Скрикс, после того что произошло, скрывать это не имеет никакого смысла. Мы не общались ни с Язуловичем, ни с Виртюком, ни с кем бы то ни было еще.
– И тем не менее время смерти вы указали достаточно точно, – заметил фотограф. – Указали, потому что сами все спланировали. Мессиру Гольденбрунеру нужна была смерть конкретного человека, но, поскольку человек собирался жить еще очень долго, а мессир нетерпелив, вы решили…
– Мы решили этого человека прикончить, – закончил за него Хорс. – Все верно, господин Скрикс, все верно.
– Карта в самом деле получилась бы такой ценной? – поинтересовался хозяин комнаты.
– Первая категория, – пожал плечами Хорс. – Вне всяких сомнений. Шестьсот шестьдесят шесть из шестисот шестидесяти шести. Просто бриллиант. Смерть от моей руки, как вы понимаете, на меньшее не тянет.
– В таком случае, Хорс, вы бы убивали направо и налево, а я бы не успевал это фотографировать, – устало махнул рукой фотограф.
– Вы дурак, Скрикс. Если наводнить Клуб картами первой категории, то они обесценятся. Нет, нам нужен штучный товар. Видите, я с вами более чем откровенен.
– Откровенны в том, что я дурак? – съязвил Скрикс. – Ладно, Хорс, отплачу вам откровенностью за откровенность: камеру я грохнул специально. Слышите, Хорс? Специально!
Скрикс заметил, что гость его сразу как-то напрягся. Пальцы его правой руки, словно по команде, перестали играть со шляпой и потянулись к пальцам левой, которая плетью лежала на кровати, за все время беседы ни разу не пошевелившись. Нахмурившись, Хорс ждал объяснений.
– Я грохнул камеру, потому что не увидел другого способа вас остановить. Я грохнул камеру, потому что думал об интересах мессира Гольденбрунера больше, чем вы, его верный пес. Я грохнул камеру, потому что все это убийство не имело ни малейшего смысла.
– То есть как не имело? – искренне поразился профессиональный убийца Хорс. – Почему?
Фотограф решил, что нужно блефовать:
– Потому что… Елизавета Комарова вовсе не собиралась жить долго и счастливо. Я сумел прочитать ее настоящую судьбу. Девушка умрет сама, причем очень скоро. Убивать ее незачем.
– Но первая категория… – В голосе Хорса прозвучало сомнение.
– Поверьте мне, она умрет достаточно мучительно. Категория будет первой. На шестьсот шестьдесят шесть баллов, к сожалению, не потянет, но на пятьсот пятьдесят – вполне. Я знаю, что Клуб не приветствует мошенничество, а ваше убийство – мошенничество в чистом виде. Если Крупье прознает, мессир останется без головы.
– Но как вы не понимаете! – Хорс вскочил с кровати и в бешеном темпе принялся ходить из угла в угол. – Игра в Клубе состоится уже в эту пятницу! У нас есть два дня! Два дня!
– Девушка умрет завтра ночью, – спокойно сказал фотограф. – К утру карточка будет готова.
Хорс остановился и, прижав ладонь правой руки ко лбу, принялся думать.
– Черт! Черт! Черт! – бормотал он, кусая ладонь. – Куда надежнее было ее убить… Никто бы и не догадался… Я не отражаюсь в зеркалах, и на фотографиях меня не видно. Все бы подумали, что она умерла… от естественных причин.
– На шестьсот шестьдесят шесть баллов? – кисло усмехнулся Скрикс.
