До обеда она в раздумьях. Планирует, мечтает, думает о том, что все хорошее впереди. «Я могу продать этот дом, – размышляет она. – Или он мог бы просто отказаться от него в мою пользу». Когда-то все это казалось таким сказочным: жить в Челси, каждый вечер ходить в рестораны, фланировать из магазина в магазин. Забавно, как меняются твои приоритеты, когда ты понимаешь, чего на самом деле стоят эти жалкие потребительские мечты. Маленький домик – это то, что нам нужно. В глубинке, где хорошие школы и ты знаешь своих соседей. На юге, недалеко от побережья. Но не рядом с Брайтоном.
Она так увлечена, что почти пропускает звонок в дверь, когда он раздается. Шон, конечно, установил низкий, плавный электронный звук, который не нарушает его покой, когда кто-то всегда вынужден идти открывать. Только когда звонок раздается снова, она понимает, что услышала его и в первый раз. Она встает и снова завязывает халат. «Это не может быть он, – думает она. – Он бы ни за что не успел поднять их и собрать, чтобы вернуться в Лондон к часу дня. Это не почтальон, не в праздничный день. Кто же это?»
Она не спешит подниматься по лестнице; наполовину надеется, что, кто бы это ни был, он заскучал и ушел. А потом она смотрит в глазок и видит двух полицейских, мужчину и женщину, в руках у них фуражки, на лицах серьезные выражения, и ее мир рушится навсегда.
Мы уезжаем сразу после похорон. Вчера вечером мы собрали вещи и положили их в машину, прежде чем отправиться на похороны, и даже не потрудились переодеться обратно в повседневную одежду; просто запрыгнули в машину и поехали в трауре. В каком-то лишенном своей души (в стиле Шона) и заполненном картинами Дэмиена Хёрста отеле на набережной в Ильфракомбе крепкие мужчины средних лет жуют выпечку, смеясь под звуки фоновой музыки, а Симона стоит в центре в своем черном атласном свободном платье и улыбается до тех пор, пока ее лицо не застывает. Я не знаю, увижу ли я ее когда-нибудь снова. Или Эмму. Я должна попытаться. Позже. Позже, когда шок пройдет и, возможно – только возможно, – безумие ее утраты утихнет. Я уже потеряла одну сестру, почти не общаюсь с другой, а третью могла не найти. Надо попытаться. Семья важна, теперь я это понимаю. И видит бог, однажды Эмме понадобится моя помощь, если Симона не пойдет на поправку.
Мы почти не разговариваем, пока не возвращаемся в Арундел. Но это совсем другое молчание, чем по дороге туда. На время мы выплакались, и на нас снизошло странное чувство покоя. А может быть, это не только покой, но и усталость. Я заметила, что слезы – действительно сильный, безумный плач – могут дать вам своего рода кайф. Эндорфины, наверное. Или маленькая божественная шутка.
Но мы изменились. За четыре дня изменилась вся моя жизнь. Умерев, потеряв контроль над своей самой страшной тайной, мой отец обновил мою жизнь и подарил мне сестру. Подлинная история о судьбе Коко ничего не изменила в моем отношении к Руби. Все, что это дало мне, – решимость защитить ее.
Мы пробуем слушать музыку, но к западу от трассы M25 мое радио не ловит ничего, кроме Radio Two и телефонных интервью об инцесте. Когда выясняется, что три станции подряд играют Simply Red, я выключаю радио, и Руби не возражает. Она просто устраивается поудобнее, скрещивает руки и, кажется, мгновенно засыпает, прижавшись головой к окну, а ее брекеты сверкают в свете угасающего солнца. Руби, моя маленькая сестренка. Я обещаю, что буду присматривать за тобой. Заботиться и защищать тебя. Благодаря тебе я становлюсь лучшим человеком.
И усталым. Измотанным, измученным, лишенным отца ребенком. Моя жизнь уже никогда не станет прежней. И хотя я знаю, что буду горько сожалеть о том, как я его осуждала, о потерянном времени и упущенных возможностях, я благодарна за то, что, умерев, он наконец дал мне шанс полюбить его. Жизнь – это странный коллаж из серых оттенков. Неудивительно, что мне было так трудно ценить ее, когда все, что я искала, было черно-белым.
Как только дорожные знаки на Арундел переходят к однозначным числам, Руби просыпается, потягивается, смотрит на меня большими глазами и говорит:
– «Макдональдс».
Cплетает пальцы в молитвенном жесте и смотрит на меня как голодный щенок.
– Боже мой, – говорю я. – Ты экстрасенс или типа того?
– Мой последний бигмак до начала семестра, – отвечает она.
– Семестра?
– Да ладно. Ты же не думаешь, что я позволяю ей заставлять меня делать больше уроков, чем другие подростки?
Она ждет. Видит вывеску и прижимает костяшки пальцев к подбородку.
– Пожалуйста, – говорит она, – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста,
Господи. Я включаю поворотник и сворачиваю с дороги в сторону золотых арок. Клянусь, я больше никогда не подойду к этому месту. В их картошку фри, должно быть, кладут какие-то наркотики для детей.
Мы по очереди идем в туалет и переодеваемся в обычную одежду. Я отдаю Руби свой бумажник, и, когда я возвращаюсь в джинсах и майке, она уже сидит за столиком с молочным коктейлем, крышка стаканчика открыта.
