Я не уверена, думала ли она когда-нибудь, что у Тигги, Иниго и Фреда есть отец. Возможно, они просто существовали на задворках ее памяти. И даже тогда не особо. Они уехали жить к родителям Линды довольно скоро после того, как она сошлась с папой. Сюрприз-сюрприз.
– И за что он сидел в тюрьме?
– Он был врачом. Частным врачом на Харли-стрит. Препараты для похудения, обезболивающие и все такое.
– О, – снова произносит Руби.
Мне кажется, она не совсем понимает.
– Опиаты и амфетамины, – шепчу я, хотя бог знает, почему мы скрываем информацию от главного героя этого обсуждения, – для тех, кто мог позволить себе его расценки.
– Викодин, – говорит Мария. – Он был осужден за неправильное назначение викодина. Ездил на гастроли с группами, и кто-то умер.
– Газетчики называли его Доктор Смерть.
– Ему дали шесть лет, – говорит Мария. – Но он отсидел меньше четырех. И, конечно, его лишили лицензии.
– Когда он вышел?
– Думаю, года четыре назад.
– На что он жил?
Я вижу, как ее глаза метнулись вправо.
– Мне кажется, ему помогал твой отец.
– Серьезно?
– Да.
– Есть ли предел благодетельности моего отца?
Странный взгляд. Может быть, я зашла слишком далеко. Трудно отступить от десятилетней привычки только потому, что нельзя говорить плохо о мертвых.
– Как бы то ни было, – продолжает Мария, – это объясняет, почему он здесь. Твой отец повлиял на жизнь других людей сильнее, чем ты, возможно, думаешь.
Дверь гостиной открывается, и появляется Роберт. Он почти не изменился за прошедшее время, только прибавилось седины на висках и пара мужественных морщин у глаз. Роберт всегда был похож на Джорджа Клуни. Он из тех, кто с возрастом только хорошеет – как и его жена. Я знаю, что они оба, должно быть, делали процедуры, чтобы остаться такими же, но у них хватило ума соблюдать границу, стареть красиво, а не пытаться совсем остановить время.
– Привет! – говорит он и закрывает дверь. Подходит и целует Руби в щеку, сжимает ее плечо. – Как ты? – спрашивает он заботливо.
– Я в порядке.
– Мне так жаль.
– Это не твоя вина, – отзывается она.
Он поворачивается ко мне. На мгновение протягивает руку, затем делает шаг вперед и целует меня в щеку.
От него пахнет сандалом и древесным дымом. Должно быть, они разожгли камин.
– Камилла, – произносит он. – Сколько лет, сколько зим.
– Да.
– Я так сожалею о твоей потере.
– И я о вашей тоже, – говорю я. В конце концов, за эти годы он видел Шона гораздо чаще, чем я.
– Вы обе, должно быть, ужасно устали после дороги.
– Нет, я в порядке, – отвечаю я.
– Я в порядке, – повторяет Руби и оглядывает последний дом своего отца.
– Я не ожидала увидеть Клаттербаков, – говорит Мария. – Думала, они остановятся в отеле.
– Не беспокойся, так оно и будет. Но они позвонили чуть раньше и пронюхали, что объявился Джимми. Подумали, что надо зайти и проведать его.
– О боже. Симона знает?
– Да. Настаивает, чтобы они с нами поужинали.
– Отлично, – бросает Мария, и между ними проскакивает что-то понятное лишь им двоим.
– До тех пор я сделаю так, чтобы они все не мешались под ногами. Имоджен сказала, что она сядет за руль.
– Хорошо, – говорит Мария. – Нам совершенно не нужен переполненный дом. Они должны отправиться в гостиницу.
– Не волнуйся. Он говорит, что у него есть какие-то дела в местном избирательном округе. Я не думаю, что они пробудут здесь долго.
– Отлично. Я правда думаю, что нам следует побыть в чисто семейном кругу, Роберт. До похорон.
– Джимми некуда идти.
– Да. Джимми. Хорошо. Мы должны присматривать за Джимми.
– Шон был бы доволен, – говорит он, и между ними снова будто что-то проносится.
Надо сказать, я удивлена. Мне никогда не казалось, что Джимми и Шон были близки – даже до того, как отец ускакал с женщиной Джимми.
– Так! – говорит Мария, поворачиваясь к нам. – Проходите на кухню. Уверена, Симона хочет вас видеть.
Моя последняя мачеха сидит за кухонным столом, улыбаясь, словно робот, и чистит брюссельскую капусту. Пугающе симпатичный темноволосый молодой человек – предполагаю, что Хоакин, – словно статуя, стоит у раковины, а маленькая девочка в розовом комбинезоне сидит на алфавитном коврике на полу и размахивает деревянным кубиком. На ближайшей ко мне стороне изображен утенок, а под ее пальцами зажата лошадка. Помню, у меня в детстве был такой же набор кубиков. Правда, не такой новый.
Еще одна сводная сестра – та, которую я никогда не видела. Эмили? Или Эмма? Боже мой, неужели я и правда не помню ее имя? Неужели я действительно настолько зациклена на себе?
Я улыбаюсь им всем и поворачиваюсь к Симоне. Сопливая Симона, Нытик, Верная Нимфа; прямые, как у чертовой Моны Лизы, волосы ниспадают в декольте. Я чуть не отшатываюсь назад, настолько велико мое удивление. Когда я видела ее в последний раз – сколько, пять лет назад или около того? – она была одной из тех жутко худых девушек, которые всегда плотнее запахивают одежду, чтобы скрыть свою синюшную кожу.
