Окинув комнату взглядом, она двинулась вперед, переползая от мольберта к мольберту.
Генри подполз ко мне, и мы оба видели, как Джоанна добралась до точки, из которой работа Джимми Хайда уже была видна. Она выглянула и посмотрела на неё. Из своего угла я ясно видел, как её глаза расширились в изумлении. Она поднялась на ноги.
– Нет! – испугался Генри. – Что она такое творит? Из-за неё мы попадёмся!
– Послушайте! – возмущённо заявила Джоанна, подходя к Джимми Хайду. – Что это вы делаете?
Джимми резко обернулся, выронил палитру, забрызгав пол краской. Он испуганно вскрикнул, заметив надвинувшуюся на него Джоанну.
Распахнулась скрытая панель, и оттуда выбежала Хасимото, все ещё одетая в одежду, полосатую, как зебра, что-то крича по-японски.
– Не смейте её рисовать! – закричала Джоанна. – Вы не имеете права!
Она ухватила Джимми за руку. Он как раз обмакнул кисть в ярко-красную краску и всё ещё держал её в руке. Пока они отбирали её друг у друга, к нам подбежала Хасимото.
– Незаконное проникновение! – закричала Хасимото. – Это моя студия! Вон! Вон!
Джоанна продолжала бороться с Джимми Хайдом.
– Я уйду только с этой картиной! – Она вырвала кисть у него из рук.
Вылетев из пальцев Джимми, кисть забрызгала алым чёрно-белое платье Хасимото. Та ахнула, затем зарычала от злости. Решительно двинувшись вперёд, она ухватилась за картину одновременно с Джоанной, и каждая из них потянула её на себя.
– Отдайте! – заорала Джоанна.
– Ни за что на свете! – отозвалась Хасимото. – Она моя!
– Только не эта картина, – крикнула девочка. – Ни за что! Помогите!
– Ну вот… – пробормотал я и выпрыгнул из своего укрытия, слыша, что Генри последовал моему примеру.
Мы тоже ухватились за картину. Хасимото и Джимми Хайд стояли по другую сторону и тянули полотно на себя. Всё это время Хасимото яростно ругалась на нас по-японски.
Изо всех сил сопротивляясь, я краем глаза взглянул на картину. Это был портрет мамы Джоанны. Он был так тщательно выписан, что сперва мне показалось, будто это фотография. На портрете миссис Сэдли стояла у окна, глядя на улицу. Глаза её, обведённые тёмными кругами, блестели, будто она готовилась заплакать. Вокруг головы был обвязан шарф.
– Тяните сильнее, – скомандовала Джоанна.
Мы потянули.
Ещё сильнее!
Мы дружно навалились и дёрнули изо всех сил. Картина вырвалась из рук у наших соперников, и мы полетели кубарем через всю студию, сбив по пути два других мольберта и уронив картины. Генри потерял равновесие и упал на пол. Я рухнул следом за ним, потянув за собой картину.
Рама, в которой был закреплён холст, стукнула Генри по голове и треснула. Я услышал звук рвущейся ткани и хруст ломающегося дерева. Окончательно потеряв равновесие, я упал поверх Генри и картины, ещё сильнее разорвав её.
Прошло несколько секунд, прежде чем у меня прояснилось в голове. Над нами стояли Джоанна и Хасимото, глядя на уничтоженное произведение искусства.
– Моя прекрасная картина! – взвыла Хасимото. – Вы сломали её! Она сломана, и её теперь не починишь!
Мы стащили с Генри разорванный портрет матери Джоанны в сломанной раме. И, дорогой читатель, ты, наверное, ждёшь, что я испытывал страшную неловкость. Но на деле Джоанна так разозлилась, что для моих чувств в этой комнате просто не осталось места.
– Я рада, что мы её сломали, – прошипела Джоанна, яростно глядя на Хасимото. – Это моя мама, не ваша. Моя мама. Когда она умирала. Вы даже не спросили разрешения.
Хасимото прижала к себе сломанную картину, будто это был её больной ребёнок.
– Сотни часов. Может быть, даже тысячи. Это должна была быть моя величайшая работа.
– Ваша величайшая работа? – переспросила Джоанна. – Её даже не вы написали. Готова поспорить, что это всё его кисть! – Она указала на Джимми Хайда.
– Интересно, нельзя ли её как-нибудь сшить? – задумалась Хасимото.
– Я вам не позволю, – твёрдо сказала Джоанна. – Я заберу её с собой. А вам я её не оставлю.
Хасимото посмотрела на Джоанну, вздохнула и легла на пол.
– Вообще ты совершенно права. Я её не писала. Я ни одной картины не написала. Все они принадлежат кисти Джимми.
– Кто бы сомневался, – буркнула Джоанна. – Он делает всю работу, а вам достаётся вся слава. Надеюсь, вы ему хотя бы платите.
– Плачу? Конечно же, я ему не плачу. Он не наёмный работник. Он мой муж.
– Вы женаты?
– Конечно, женаты. Я люблю его. Как его можно не любить? Взгляните на это.
Она погладила разорванный холст, с которого смотрел на нас портрет миссис Сэдли.
– Тогда почему бы вам не рассказать всему миру, что он делает всю работу, чтобы и слава досталась ему?
Джимми сел рядом с Хасимото, взял её за руку и покачал головой, глядя на нас.
– Я пыталась, – грустно сказала Хасимото. – Но он заставил меня пообещать не делать этого. Он предпочитает анонимность. Правда, милый?
Джимми улыбнулся и кивнул.
– Анонимность, – проговорил он чуть слышно.
