Я чуть ли не в явную вижу, как в его мозгу движутся шестеренки.
– Стало быть, мы с тобой остаемся жить вместе ради детей? – насмешливо спрашивает он.
– Да. Она будет наша дочь. Мы обеспечим ей нормальное детство с бейсбольной командой, выпускным балом, друзьями, а может, даже с пони.
«Только никаких собак», – с содроганием думаю я. В глазах клубится красный туман. Его лицо расплывается перед моими глазами.
– Ирвин, по-моему, я сейчас хлопнусь в обморок.
Я чувствую объятия его рук.
– Все хорошо, – утешает он меня, – ты в порядке. Я обо всем позабочусь.
И несмотря на все, что я о нем знаю, – да поможет мне бог! – мне так хорошо от того, что это хоть кто-то сказал, сняв с моих плеч частичку этого страшного бремени. Как все-таки здорово, когда тебя обнимают, заверяя, что все будет хорошо. А еще лучше, когда ты сама в это веришь, пусть даже ненадолго.
– Что ж, насколько я помню, мы с тобой обручены, – произносит он таким озадаченным тоном, что сквозь мои слезы даже пробивается улыбка.
– Спасибо, – говорю я.
С детьми жизнь радикально меняется. Может, если мы с ним будем притворяться достаточно убедительно, у нас все и правда сложится.
– Нам надо вернуться обратно в Сьело, – говорю я.
Перед отъездом я открываю все окна и распахиваю тяжелую входную дверь. По Сандайлу с завыванием носится ветер.
Звонок раздается в тот момент, когда я стою на балкончике квартиры Ирвина, затененном от послеполуденного солнца, все больше скатывающегося к вечеру. Рядом посапывает Колли. Ненавижу, когда ее нет у меня перед глазами.
В моих руках букет жимолости и оранжевых лилий, поэтому я слушаю голос, вдыхая их аромат. Утром мы побывали у флористов, подыскивая идеи для цветов на нашу свадьбу. От жары букет уже немного подвял.
Фэлкона и Мию нашел почтальон, когда привез им на подпись уведомление в получении посылки. Они пролежали там несколько месяцев, они не знают, сколько именно, потому что в условиях пустыни тела мумифицировались. Зато налицо свидетельства того, что на них напали собаки.
Нажав кнопку отбоя, я слышу, что Колли уже проснулась, кладу букет на стол и подхожу к ней. Она тут же успокаивается. Я смотрю на ее идеальное личико, едва заметно касаюсь пальцем идеальной щечки. Она чуточку шевелится.
– Прости, маленькая моя, прости.
В этот момент мое внимание привлекает порывистый звук. Повернувшись, я вижу колибри, который завис над букетом, засунув свой клювик в бледную трубочку цветка.
Для разговора со мной в Сьело приехали двое полицейских. Первый похож на доброго гоблина, второй темноволос и красив.
Мы сидим бок о бок с Ирвином, который обнимает меня за талию. На нем белоснежная рубашка, в разговоре он несколько раз вскользь упоминает имя своего отца, и я понимаю, что все происходящее ему по душе. Саму же меня свело судорогой страха.
Полицейские очень участливы. Я только-только родила ребенка, вскоре собираюсь замуж, переехала в новый дом, а тут такая страшная новость.
– Поверить не могу, мы ведь виделись с ними всего пару месяцев назад… – говорю я. – Общались мы в последнее время не очень часто, но за ними водилось множество странностей.
Полицейские кивают. О чем, о чем, а об их странностях они наслышаны – лаборатории видели собственными глазами.
– В доме царит полный хаос, – произносит темноволосый, – там здорово похозяйничало дикое зверье. А какой-то хищник даже устроил там себе логово, может, пума, может, койот. Судя по следам, побывали там зверушки и помельче, белки там, еноты. Все двери стояли нараспашку.
Перед уходом коп с обличьем доброго гоблина на секунду задерживается и говорит:
– А все эти их эксперименты… У меня тоже есть собаки. Поступать так с животными… Немыслимо.
Потом качает головой, и за ними закрывается дверь.
Мию и Фэлкона я хороню под палисандром у дома. Раз они жили и умерли в Сандайле, так пусть там навеки и упокоятся. Не могу сказать, что это с моей стороны – месть или прощение. Потом заказываю в Охае два больших надгробия.
Порой я сама удивляюсь, что не продаю Сандайл, пропитанный кровью моих близких. Но именно поэтому я и не могу с ним расстаться.
В Боне поговаривают, что Джек уехала в Небраску. По всеобщему мнению, в городе от нее были одни только проблемы, поэтому до такой девушки никому особо нет дела. Однако я часто думаю о ней, сидя вместе с моей маленькой дочерью у солнечных часов.
Я умолкаю – не хочу, чтобы Колли узнала продолжение. Постепенное, дюйм за дюймом, предательство. Бесконечный щемящий ужас, с каждым месяцем, с каждым днем охватывающий меня все больше от осознания того, что я боюсь человека, за которого вышла замуж. А потом и собственную дочь.
– Значит, я не твоя дочь… – говорит Колли, разинув рот.
На ее спокойном, невыразительном лице застыло то ли удивление, то ли непонимание. Может, она даже не взяла в толк то, что я ей рассказала? Нам обязательно надо понять друг дружку, потому что притворяться у меня больше нет сил.
– Никогда больше так не говори. Ты моя и больше ничья.
