Стараниями Мии костер превращается в высокую пирамиду пламени. Фэлкон спрашивает нас, как прошла неделя. Как у Джек дела с ее занятиями на кларнете? Как продвигается моя работа над портретом Павла? «Хорошо», – говорю я. «Хорошо», – вторит мне Джек.
Фэлкон поднимается на ноги. Начинается.
– Как вам известно, мы хотим, чтобы вы сами распоряжались своей судьбой, – говорит он, – что до нас, то, какими нам быть, определяли наши родители. Подавляли нас и диктовали свою волю. Мы же хотим, чтобы вы были свободны в своих чувствах, чтобы у вас всегда был выбор. Чтобы вы могли рассказать нам о чем угодно. Мы хотим быть не строгими родителями, а друзьями, которые любят вас и ведут за собой вперед. Поэтому нынешний вечер потратьте на то, чтобы поведать о своих печалях, о своем гневе. Поведайте, выплесните их без остатка и бросьте в огонь.
Тихо. Несколько мгновений никто даже не шевелится. Затем Павел поднимается со своего места и швыряет в костер какой-то предмет. Это шахматная фигура – король.
– Я бросаю в это пламя свое старое «я», – серьезным тоном произносит он.
Потом опять начинает плакать, из его груди рвутся мучительные, протяжные всхлипы. Мы с Джек бросаемся его обнимать. Павел нам очень нравится. Он чокнутый и недавно стал рыдать практически без перерыва, но при этом всегда показывает нам всякие курьезные штуковины вроде ходячего кактуса или шкуры огромной гремучей змеи, найденной им в западных горах. Какое-то время мы лишь сидим и молча глядим, как шахматная фигурка превращается в пылающий уголек.
Теперь встает Фэлкон.
– Я приношу в жертву светлячков, – говорит он.
Мы усаживаемся поудобнее, широко раскрыв глаза. Каждый раз, когда Фэлкон приносит в жертву светлячков, нас охватывает печаль, но зрелище от этого не перестает быть потрясающим.
– В детстве мы очень голодали, – говорит Фэлкон, – но как бы нам ни хотелось есть, показывать это было запрещено, потому что считалось слабостью. Поверьте мне на слово, в присутствии моего отца вы сами не захотели бы казаться слабаками. Как-то ночью мы с братом почувствовали такой голод, что вышли, сели на заднее крыльцо и понарошку стали есть все, что видели перед собой. Луну, облака. Говорили о том, какие они могут быть на вкус. Луна в нашем представлении напоминала лимоны и молоко, облака – сахарную глазурь. Пару раз мы даже пытались грызть кору деревьев.
Как-то ночью к нам налетело светлячков. В определенные времена года в Юте их полно. Несчастны те, кто вырастает в тамошних горах в бедности. Во тьме отплясывали золотистые огоньки. «Как думаешь, какие они на вкус? – спросила я Фреда. – Как мед? Или, может, как конфеты?» Они были зеленоватого оттенка, как баночный шербет в магазине.
Фред ответил, что, по его мнению, на конфеты, поэтому мы стали горстями запихивать их в банку. Вблизи они потеряли свое великолепие и превратились в обычных жучков, ползавших во все стороны. Мы ели их быстро, потому как вкус у них оказался отвратительный. Во рту у каждого из нас онемело, мы поняли, что они ядовиты, но было уже слишком поздно. Фред закричал, его стошнило. Когда утром вернулся с охоты отец, мне пришлось признаться ему в содеянном. Дальше не буду рассказывать, вам нет нужды знать, что за этим последовало.
Не хочу, чтобы эта история оставалась частью меня, поэтому горите, светлячки, горите.
Фэлкон швыряет в огонь пригоршню какого-то порошка. Сколько мы ни старались, нам так и не удалось вытянуть из него, какого именно. Но после этого пламя искрами взмывает в ночном воздухе вверх и золотистым облаком медленно оседает вокруг нас. На несколько мгновений они действительно приобретают сходство с танцующими крылатыми светлячками, а потом опускаются обратно в костер.
– Теперь лишь мрак и более ничего, – тихо произносит Фэлкон, – никаких огоньков в воздухе. На нас нисходит полный покой.
Мы с Джек пожимаем друг дружке руки. На определенном уровне я чувствую, что в этом сокрыто что-то вроде
Этим вечером никто больше не порывается говорить, поэтому мы просто сидим какое-то время в уютной тишине. Над головой кружат звезды, потрескивает огонь, пожирая поленья.
Я во время Великой Жертвы ничего не бросаю в огонь – не хочу ничего менять.
В постели я глажу куклу Джек и бережно кладу ее под подушку. Джек включает ночник в форме звезды, от которого исходит розовое сияние. Фэлкон ночники не одобряет, хочет, чтобы мы жили в соответствии с естественным суточным ритмом. «Не надо бояться, – говорит он. – Не пользуйтесь костылями, на которых при ходьбе опираются другие. Будьте смелее». Мы и сами хотим быть смелее. В самом деле хотим. Проблема лишь в том, что Джек не может спать без света.
Она садится напротив меня, откидывается на подушки и спрашивает:
– Историю с привидениями или Бингли-Холл?
– Бингли-Холл, – отвечаю я, потому что с привидениями для меня навсегда покончено.
