– Отчего же, помню, – возражаю я, – ты тот парень, с которым Джек попыталась бежать. Который увез ее тогда из Сандайла. Но Мия вас поймала. А я ее сестра. Если
Его имя напрочь вылетело у меня из головы, неразличимо слившись с сонмом лиц других выпускников частных школ в глаженых рубашках, растворившись в пучине мужских имен студентов Гарварда, популярных на восточном побережье, всяких там Франклинов, Джефферсонов и Логанов, каждый из которых в этой знойной пустыне из кожи вон лез, потея и изнемогая от желания заслужить одобрения Фэлкона. Но вдруг ни с того ни с сего оно всплывает в памяти, поднимаясь на поверхность из глубин разума, и жужжит во рту, будто пчела.
– И снова здравствуй, Ирвин Кассен.
Он смотрит на меня в упор и хохочет, хотя его смех больше похож на лай.
– Такое ощущение, что с тех пор прошло сто лет, ты не находишь? Знаешь, что самое смешное? Я еще тогда думал, что это была ты.
– Что ты говоришь!
Выудив эту фразу, я пытаюсь вложить в нее побольше желчи и скептицизма, что на моем месте сделала бы Джек. «Не все близнецы абсолютно одинаковы. Надо же быть таким тормозом».
– Вообще-то, планировать похитить одну девушку, но увезти совсем другую – это верх беспечности. Ладно, проехали. Что ты вообще здесь делаешь? Я думала, ты из Гарварда.
– На самом деле из Принстона, хотя оттуда я уже ушел.
– Вылетел?
– Не совсем, хотя в некотором роде да.
– За совращение несовершеннолетних?
– Знаешь, во всем виновата политика. Мне устроили показательную порку. Но здесь открылась вакансия адъюнкт-профессора, и я…
– Надо понимать, для тебя это стало понижением в должности, – говорю я, и он соглашается, улыбаясь мне страдальческой улыбкой.
Мы без передыха обмениваемся колкостями, хотя обычно я не очень умею поддерживать разговор. И пока вот так общаемся, все остальное – бар, шум и толкотня – отходит на задний план. Мы замыкаемся в собственном мирке, словно в стеклянном шаре с падающим внутри снегом, который принадлежит только нам и больше никому.
Потом берем напитки и уединяемся в укромном уголке. Касаясь меня коленкой, он рассказывает о своем богатом отце, у которого есть ранчо в Монтане и нефтяные скважины в Техасе.
– Все правильно, – говорю я, – богатенькие папеньки всегда устраивают своих чад в Принстон за бабки. И ты все равно умудрился все профукать.
Он окидывает меня долгим взглядом, протягивает руку, берет указательным и большим пальцами прядь моих волос и дергает с такой силой, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Будто собирается вырвать их с корнем.
– Как уже было сказано, я еще тогда думал, что она была тобой.
Мы не сводим друг с дружки глаз, еще секунда, и я зареву от боли. Знаю, что все его слова ложь – не мог он тогда принять Джек за меня. Но зато он каким-то непостижимым образом понимает, что эта идея мне нравится. Он нащупывает во мне слабые, больные места и давит на них. От этого возникает ощущение интимности.
От неожиданного накала момента у меня внутри все бурлит. Мне хочется совершить какой-нибудь решительный поступок – например, отрезать себе палец. Хочу навсегда, навечно, до скончания веков остаться в этом настоящем, лишь бы он вот так на меня смотрел, чуть приподняв бровь.
– Лжецов жарят на костре… – шепчу я.
А когда он наклоняется ближе и переспрашивает: «Что?», целую его.
На первое свидание Ирвин приглашает меня в ресторан французской кухни, пожалуй, единственный в Сьело. На каждом столе красная скатерть в клетку, а на ней серебряная ваза с розой и листом папоротника. До этого мне еще не доводилось ужинать в ресторане.
Он берет меню и говорит:
– Я тебе переведу.
– Да ладно тебе, – говорю я, – французский для меня не проблема.
На его лицо набегает едва заметная тень раздражения. Я испортила ему удовольствие.
Я не полная идиотка. Я вижу, что он поступает так не впервые, для него это обычная практика, что-то вроде ритуала. Этим он и занимается – ведет девушку во французский, испанский, турецкий либо какой другой ресторан, а потом предлагает перевести меню. Меня это не особо напрягает. От мысли о том, что у него было много свиданий с разными женщинами, он выглядит в моих глазах опытным и гламурным. Этакий Роберт Редфорд. Я же чувствую себя другой и даже уникальной – единственной девушкой, которая говорит по-французски. Все это очень волнительно.
Владелец заведения – крупный мужчина с печальным взглядом. Бейджик гласит, что его зовут Пьер, но нам он представляется Питом.
– Этот ресторан принадлежит мне, – говорит он. – В 72-м году я ездил в Париж и до сих пор не могу забыть ощущений, которые навеял мне этот город. Любовь и вино! В итоге мне захотелось привезти сюда хотя бы небольшую его частичку.
– Мило с вашей стороны, – отвечаю я.
А когда он уходит за хлебом, поворачиваюсь к Ирвину и говорю:
– Знаешь, этот вечер мне хочется запомнить во всех деталях.
Потом касаюсь розы и папоротника в серебряной вазе посреди стола и вижу, что и то и другое сделано из пластика.
