Я наклоняюсь к окошку и машу рукой, веля его открыть. Он тянется к ручке, и стекло с хрустом опускается, выплевывая параллелограмм перегретого воздуха. Нырнув в раскаленный салон, я чуть не прижимаюсь губами к его уху и говорю:
– Мы с сестренкой перебросились парой фраз.
Глаз он не поднимает, но его ухо приобретает ярко-пунцовый цвет. Потом без лишних слов заводит двигатель и срывается с места. Я едва успеваю выдернуть из окна голову. Меня мажет по щеке поднятым им вихрем.
Я стою в пыли, прижимая к груди чемодан. Потом вслух произношу:
– О господи. Он действительно с ней переспал. Боже милостивый.
Я же помню, как ночью его не было рядом. Тогда это показалось мне игрой воображения, но теперь обернулось суровой действительностью. Правда словно полосует мне горло, хотя где-то глубоко внутри я, вероятно, догадывалась и раньше, иначе не заставила бы его привезти меня сюда, толком ничего не объяснив. Теперь я точно знаю – он бы бросил меня в пустыне.
Мне приходится приложить неимоверные усилия, чтобы сделать вдох. В голове кружится мысль: «Джек ни в чем не виновата, у нее проблемы с головой». Но эмоции лупят по внутренностям не хуже молотков. А существует ли вообще предел, за который она не выйдет? Я думала, что мое возвращение в Сандайл, равно как и шоу, которое мы с Ирвином закатили, предназначалось для Фэлкона и Мии, но, как оказалось, ошибалась. Теперь мне понятно, что моей целью была Джек. Именно она неизменно выступает в роли моей публики. И всегда обставит меня в любой игре.
Впрочем, несмотря ни на что, из какого-то закоулка души все равно шепчет тихий голосок, что сестра поступила так единственно из любви ко мне.
У меня слезятся глаза – сначала кажется, что от песка и пыли, потому как плакать не хочется: рыдания затаились где-то внутри. Я сижу на раскаленном асфальте, хотя и не могу сказать, как там оказалась. Соседка по комнате протягивает мне банку «Таба».
– Первый парень, который тебя обидит, на самом деле оказывает тебе огромную услугу, – вещает она.
– Небольшую услугу… – говорю я, подражая ее легкомысленным интонациям.
При этом подозреваю, что, стоит мне выпустить наружу подлинные чувства, как они уничтожат меня, сожрут и сожгут, как искра ворох сухих листьев.
– Будем надеяться,
От этих моих слов она хохочет. Я беру у нее банку и делаю из нее приличный глоток. Кофеин дает пинка не хуже лошадиных копыт. Сердце трепещет дробными ударами. Бурбон кружит мне голову и лижет мозг. Привкус выдохшейся газировки во рту сменяется резким холодом «Таба».
– Спасибо, – говорю я, вспоминаю, как ее зовут, и повторяю: – Спасибо тебе, Эйжа.
– Не за что, – отвечает она, обнимая меня за плечи, – вставай, а то развалилась здесь прямо на дороге. Садись лучше к нам.
Она осторожно меня поднимает и усаживает рядом с ними на ступеньки. Теперь меня обнимают уже несколько пар рук. Ничего приятнее я в жизни не испытывала. Но это становится последней каплей: я упираюсь головой в колени и реву. Но хуже всего другое: я непонятно каким образом понимаю, что поступила правильно. Ирвин – скотина, и без него мне наверняка будет лучше. Но от этого почему-то еще больнее. У меня больше нет ничего, ни Ирвина, ни Джек, ни Фэлкона, ни Мии, ни Сандайла. Все, что мне было дорого, я бросила в костер.
