Копаю я медленно и с большим трудом. Моя маленькая Колли упокоится под солнечными часами. Хоронить, собственно, нечего, но я предаю земле одежду, в которой была, включая мою любимую футболку, и кладу рядом гигиеническую губную помаду с надписью «Пинкопотамус». Больше мне ей нечего дать.
Вниз летят комья грязи, покрывая собой сверточек. Я возвращаю камень на место, водружая его на участок потревоженной земли. А когда заканчиваю, устало кладу руку на ноющую поясницу. Такое ощущение, будто я не разваливалась на мелкие кусочки только благодаря тоненькой паутине. Каждая частичка моего естества стремится оторваться от меня и отправиться в свободный полет.
Подняв глаза, я вижу Джек, которая смотрит на меня, прислонившись к скале.
– Ты знала о моей беременности? – спрашиваю ее я.
– Нет, – отвечает она. – Он должен был родиться в декабре, как и мой?
– Раньше. Думаю, что в ноябре.
На этот раз я бы ее опередила. Вполне возможно, что именно это ей и не понравилось. Джек медленно подходит к выложенным полукругом камням, поеживаясь на теплом солнце. От ее силуэта на меня, на камень, на могилу ложится узкая, как спица, тень. Сегодня день смерти Колли. Дня рождения у нее уже не будет. Вдруг я чувствую, что мне совершенно все равно, почему Джек это все делает или что ей там было известно.
– Убирайся, – говорю я, – ты не заслужила находиться с ней рядом.
– Откуда тебе знать, что это была
Внутри у меня все неподвижно застывает. Я встаю, отряхиваю руки, подхожу к ней вплотную и заглядываю в глаза. За их чернотой явно что-то мелькает. Проблеск какого-то чувства. Но теперь уже слишком поздно. Я медленно отвожу назад руку, давая ей массу времени отпрыгнуть. Но она только стоит и смотрит на меня. Когда мой кулак с хрустом врезается в ее лицо, что-то проглядывает в ее взгляде. На миг мне кажется, что это благодарность.
– Проваливай, – говорю я.
Она уходит.
Костяшки пальцев, а вместе с ними и вся рука ноют от боли. Может, я их сломала? Это уже не имеет значения.
Я смотрю на могилу и облизываю губы, чтобы в последний раз ощутить приторный привкус гигиенической губной помады. С этим вкусом она выпускается по сей день, и время от времени в торговом центре, раздевалке или в ресторане я улавливаю навязчивый аромат розового лимонада, который неизменно уносит меня в Сандайл, пахнущий солнцем и свежевскопанной землей.
– Может, это случилось бы в любом случае… – шепчу я, словно пустыня может мне что-то ответить. – Да или нет?
Свою беременность от Джек я утаила – хотела, чтобы у меня тоже была своя тайна. Все можно было бы предотвратить. Я говорю себе, что она не стала бы так поступать, если бы знала. Или это ее бы не остановило? Не знаю, какой из этих двух вариантов хуже.
По равнине с воем носится ветер, песок сечет лицо, налипая на мокрые от слез щеки. Я тру язык, сначала пальцами, потом шершавым песком. Но запах и вкус буквально повсюду, словно забили без остатка мои ноздри. Я кашляю и давлюсь от химической приторности выдохшейся газировки.
Потом несколько дней размышляю о том, как убить Джек. Представляю, как прижимаю к ее лицу подушку или перерезаю ножом горло. Как накидываю ей на шею проволоку и затягиваю ее до тех пор, пока она не перестает дышать. Но отправить ее на тот свет, конечно же, не могу, тем более с ребенком.
Вместо этого я дважды в день стою у нее над душой, внимательно следя за тем, чтобы она приняла свой бупренорфин.
Потом иду к отцу в кабинет, беру экземпляр «Уловки-22» и красной ручкой вычеркиваю на каждой странице буквы «П», «А», «В», «Е» и «Л», а также «Д», «Ж», «Е» и «К» – до тех пор, пока от напряжения не сводит судорогой пальцы.
Магия, вполне естественно, здесь ни при чем, ее попросту не существует. Но я использую любые возможности, чтобы причинить боль.
Здесь мне надо взять паузу. Много времени это не займет.
Мама идет на кухню.
– Побудь здесь, Колли, – говорит она, – я быстро.
Остаться в гостиной я совсем не против, ведь ее лицо похоже на бумагу с проделанными в ней дырками. Жуткое.
Когда мы остаемся одни, Бледняшка Колли говорит: «
Поскольку в тоске меня всегда одолевает голод, я копаюсь в маминой сумочке, которая лежит на столе в круглом холле. Порой в ней можно найти конфетку с корицей. Сумка большая, поэтому в ней всего полно. Мамин экземпляр «Гордости и предубеждения», который она перечитывает снова и снова. Пачка платочков «Клинекс», ключи, кошелек, телефон, пузырек аспирина. От вида последнего, напоминающего мне совсем другие таблетки, у меня все сжимается внутри. Я вспоминаю маленький ротик Энни и бросаю взгляд в телефон. Четырнадцать пропущенных звонков, все от папы. Я читаю несколько ее последних сообщений.
