— Отец решил, что лучше поклоняться Весте, чем Гекате, — Эжени попыталась смягчить свой тон. — Послушайте, мне жаль, что он причинил вам боль, хотя, я уверена, он вовсе не желал этого.
— После того раза я больше не смогла зачать, — Корнелия покачала головой. — Один-единственный раз в жизни я любила — и меня бросили, предали, растоптали, сделали моё чрево пустым и бесплодным! Твой отец предал меня, твоя мать забрала его у меня!
— Моя мать ничего не знала о вас, пока отец ей не рассказал, — возразила Эжени, борясь между желанием умилостивить Корнелию и стремлением к справедливости. — Но даже если это так, то они раскаялись! Мой отец мёртв, возможно, покончил с собой, моя мать в монастыре, замаливает грехи. И я в любом случае не виновата в ваших несчастьях. Меня тогда ещё не было на свете!
— Но теперь ты есть, — с ненавистью выдохнула Корнелия, прожигая её взглядом. — И ты пляшешь на балах, веселишься и радуешься жизни, вместо того чтобы сидеть в своей туманной глуши или уйти в монастырь, по примеру матери! И ты так похожа на свою мать!
— Так вы ненавидите меня только из-за сходства с матерью? — поразилась Эжени. — Боже, да вы безумны!
— Когда я увидела тебя на балу, сияющую в этом голубом платье, полную жизни и веселья, я возненавидела тебя всей душой. Мне захотелось немедленно стереть эту довольную улыбку с твоего лица — и я тут же решила действовать.
— Вы что, всегда носите с собой пузырёк с ядом, чтобы отравить любого не понравившегося вам человека? — прищурилась Эжени. Корнелия лишь едко улыбнулась в ответ.
— Признаю, это было глупо. В итоге пострадала другая — не скажу, впрочем, чтобы я сожалела об этом. А ты осталась жива и заподозрила меня. Признаю, ты умна — в этом ты пошла в отца…
— Скорее уж в мою рациональную и логичную мать, — Эжени выпрямила спину. — Значит, вы готовы ненавидеть и даже убить меня только потому, что мой отец предпочёл не вас, а мою мать?
— Это всё, что ты хотела узнать? — с усмешкой осведомилась Корнелия. — Зачем ты вообще пришла сюда? Чтобы бросить мне в лицо голословное обвинение в отравлении?
— Чтобы узнать правду, — горько ответила Эжени. — Чтобы попытаться договориться. Но оказалось, что легче договориться с нечистой силой, чем с вами. Скажите, вам нравится причинять людям боль? Или вы делаете это потому, что вам когда-то тоже причинили боль?
— Я делаю это, потому что могу, — сказала Корнелия, и у Эжени по спине пробежали мурашки от простоты её ответа.
— В сказках говорится, что злодеями не рождаются, — тихо произнесла она. — Но глядя на вас, я вижу, что это неправда.
— Что, милая, тяжко сознавать, что жизнь — не сказка и не песня? — откровенно издевательским тоном протянула её собеседница. — Но тебе нечего больше бояться. Я не стану травить тебя, обещаю, хотя ты мне всё равно не поверишь. Вместо этого я поступлю так же, как когда-то твоя мать. Она забрала у меня Венсана, а я заберу у тебя то, что ты любишь больше всего на свете.
С этими словами она развернулась и стремительно направилась к карете. Эжени не пыталась догнать её — у неё вдруг закружилась голова, слюна во рту стала горькой, и она испугалась, что её сейчас стошнит прямо на мостовую. Карета Корнелии уже давно умчалась, когда Эжени нашла в себе силы стронуться с места. Опираясь на стены и жмурясь от солнца, ставшего вдруг невозможно ярким, она с трудом добрела до гостиницы, заперлась в номере и едва успела согнуться над тазом для мытья, когда её вырвало. Вытирая липкий пот со лба, она подумала, что Корнелия, должно быть, всё же успела как-то отравить её или наслать заклятие, но потом содрогнулась от новой мысли, куда более пугающей.
Эжени отставила таз, взглянула на своё бледное отражение с тёмными кругами под глазами, вспомнила, как её в последнее время мутило по утрам, как ей неудержимо хотелось остро-солёного паштета на балу, как она перестала считать дни между лунными кровотечениями, как она едва ли не каждую ночь то отдавалась Леону, то овладевала им, напрочь забыв про чай из пижмы — прежние запасы остались в Бретани, а в Париже Эжени сначала не ходила к аптекарям из опасения вызвать ненужные подозрения, а потом и вовсе перестала вспоминать об этом. В голове её проносились слова Корнелии, услышанные сегодня утром.
«Иногда молодых девушек тошнит по совсем другой причине».
«Я носила под сердцем его дитя!».
«После того раза я больше не могла зачать».
— Я беременна, — прошептала Эжени своему изумлённому отражению, опустила руку на пока ещё совершенно гладкий живот, обтянутый серым платьем, и разрыдалась.