— Сейчас пойдешь, — сказал он ему, — к дому Фероха. Узнаешь там, дома он или нет и, если дома, останешься там, поблизости, и будешь ждать, пока он выйдет. А когда выйдет, иди за ним, следи, куда пойдет. Только в четыре часа после захода солнца, если он не выйдет, можешь перестать следить. Но утром пойдешь туда и будешь караулить.
Так как в этот день больше не предвиделось никакого дела, они разошлись, условившись, что завтра в одиннадцать часов утра снова соберутся здесь же, чтобы обдумать все подробности выполнения дела.
— Скверный мальчишка! — ворчал Ф... эс-сальтанэ, когда все ушли. — Каким несчастьям он подверг мою дочь! Он думал таким путем ею завладеть. Ну нет, я не такой, как другие, меня на этом не поймаешь!
Этот вечер господин Ф... эс-сальтанэ провел в расстроенных чувствах.
Около четырех часов после захода солнца к зданию эндеруна подошел Реза-Кули и послал горничную сказать, что у него важное дело к ага.
Его позвали в кабинет.
Реза-Кули рассказал, что как только он добрался до дома Фероха, так сейчас же узнал от мелочного лавочника, что Ферох три часа тому назад пришел домой и еще не выходил, и он стал поджидать его в лавке башмачника.
— Через некоторое время, смотрю, выходит оттуда какой-то шейх. А еще через несколько минут и сам Ферох. Веселый, улыбается. Пошел я за ним, иду в ста шагах, так что он ничего не замечает, и вижу, подходит он к перекрестку Шейх-Хади, а оттуда — к дому вашего садовника.
— Что-о?.. — закричал Ф... эс-сальтанэ, — моего садовника?
— Да, — повторил Реза-Кули. — Подошел, постучал, вышла женщина, догадываетесь, вероятно, что за женщина...
— Шекуфэ?! — воскликнул Ф... эс-сальтанэ.
— Да, Шекуфэ. Что уж они там говорили, я не знаю, только вижу, Ферох входит к ним в дом. Через десять минут он вышел оттуда.
— Вот оно что? Теперь я знаю, кто сообщил Фероху о поездке ханум в Кум. Страшно разгневанный, господин Ф... эс-сальтанэ приказал Реза-Кули:
— Ладно. Иди теперь, спи. А завтра рано утром снова будь возле его дома и следи, что он будет делать.
Настало утро. Ф... эс-сальтанэ прежде всего послал за Шекуфэ.
Шекуфэ, не привыкшая к таким вызовам, была встревожена. Ее привели в кабинет.
Она отвесила поклон и стала в стороне.
— Слушай, ты, девчонка, — сказал Ф... эс-сальтанэ. — Что это за гадости ты тут проделывала все время?
Испуганная Шекуфэ пробормотала:
— Ага, что вы изволите говорить?..
— Что за дела у тебя с Ферохом, зачем он к тебе в дом ходит?
Шекуфэ хотела отпереться, но сообразила, что слова господина Ф... эс-сальтанэ основываются, наверно, не на одних подозрениях. Наверно, Фероха кто-нибудь видел. «Пропала я», — сказала она про себя. И ничего не ответила.
— Вчера зачем он к тебе приходил? — кричал Ф... эс-сальтанэ, все свирепея, — что ему нужно было?
Вся дрожа, Шекуфэ сказала:
— Приходил справляться о здоровье Мэин-ханум, я ответила, что нездоровы и уехали в Шимран.
— Это вчера ты ему сказала. А ты мне скажи, сколько раз раньше у вас такие разговоры были?
Полагая, что об этом Ф... эс-сальтанэ ничего положительно не знает и что тут только одно подозрение и желание что-нибудь у нее выпытать, Шекуфэ, помолчав, сказала:
— Кроме вчерашнего дня я их не видела. И вчера тоже не хотела пускать, потому что я девушка и мне это неудобно, но, так как они настаивали, пустила их в ворота.
Еще более рассвирепев, Ф... эс-сальтанэ сорвался с места и кинулся к Шекуфэ:
— Ты, негодная, будешь еще врать!
Он изо всех сил влепил бедной девушке пощечину.
— Ты Фероху сообщила о поездке ханум, а теперь отпираешься!
От страха у Шекуфэ подкосились ноги. Она упала на пол.
А «благородный» негодяй начал бить ее ногами в спину, в грудь, в бок, по всему телу. То, чего он не смел сделать со своей дочерью, он сделал теперь с Шекуфэ.
Ф... эс-сальтанэ минут пять топтал и бил бедную Шекуфэ.
Наконец крики и стоны несчастной девушки привлекли в кабинет всех женщин эндеруна и вынудили их вырвать ее у этого насильника.
Господин Ф... эс-сальтанэ все еще топтал ее ногами. Он кричал:
— Надо отправить ее в назмие, в тюрьму, пусть там, по соседству с Джавадом, сдохнет.
С величайшим трудом служанки, наконец, вытащили Шекуфэ из комнаты.
Каждая из них по-своему утешала и ободряла плачущую Шекуфэ, голова и руки которой были в кровоподтеках.
Одна говорила:
— А зачем тебе нужно было ввязываться?
Другая упрекала:
— А зачем все передавала?
Третья успокаивала:
— Ну, что ж, ага — это ага. Он хозяин!
Четвертая:
— Ага, даже если нас убьет, и то ничего. Мы его хлебом и солью живы. Это тоже не годится: соль есть, да солонку разбивать.
И никому из этих несчастных не приходило в голову, что если ага дает им хлеб и немного денег, то это он делает только потому, что они на него работают и что никому другому он, небось, не станет дарить ежемесячно по одному туману.
Одна из женщин говорила:
— А ты не печалься! Сколько бы ага тебя ни бил, он все-таки ага: он тебе зато хороший анам даст. Я бы хотела быть на твоем месте.