Часы пробили десять.
У ворот красивого белого дома современной постройки на Хиабане Аббаси остановился наемный экипаж № 189. Из экипажа вышел молодой человек в чесучовом пиджаке с черным галстуком и, подойдя к стоявшему у ворот худощавому слуге, спросил:
— Скажите, это дом господина Р... эд-довлэ?
Слегка поклонившись, слуга ответил:
— Да, ага, этот самый.
Тогда молодой человек сказал:
— В таком случае, если господин Р... эд-довлэ дома, передайте ему, пожалуйста, эту карточку и доложите, что я прошу принять меня по делу на несколько минут.
Слуга ушел и через минуту вернулся с ответом:
— Ага, вас ожидают.
И он повел молодого человека в дом через небольшой дворик, окруженный низким забором. Поднявшись по лестнице, они прошли две комнаты, имевшие вид приемных, и очутились в довольно просторной комнате, обставленной по-европейски.
Обстановка ее, впрочем, была не только европейская, но очень красивая и со вкусом подобранная. Стулья и кресла — по последней тегеранской моде — были прямоугольные, обитые ковриками, на стенах висели ценные ковры, а посреди комнаты на высокой подставке с фарфоровой доской, в красивом зеленом фарфоровом кашпо стояли два японских лимонных деревца.
В комнате, в переднем углу, молодой человек увидел сидевшего в кресле старика, который, как ему показалось, не обратил на его приход никакого внимания, сделав навстречу ему только какое-то чуть заметное движение.
Молодой человек хотел уже было обидеться за такой странный прием и уже спрашивал себя: «На каком основании старик не считает нужным подняться и встретить его, как полагается по персидскому обычаю», но, по счастью, скоро сообразил, что старик и в мыслях не имел его обидеть, а просто не мог двинуться, так как был разбит подагрой.
Дом не имел, видимо, отдельного флигеля для эндеруна. Все помещения были расположены здесь так, что комнаты, обращенные наружу, являлись бируни, а внутренние — эндеруном.
Молодой человек поклонился. Ответив сердечным поклоном, старик рукой указал на кресло. И тотчас же явился тот же слуга с двумя стаканчиками чая в серебряных подстаканниках персидской работы на серебряном подносе.
Старик сказал:
— К сожалению, сколько ни смотрю на карточку дженабе-эли, никак не вспомню... Мы, старики, понимаете, теперь уж от света отошли. Да оно и понятно: кто служил при Шахе-Мученике, да при Мозаффер-шахе — царство им небесное, да озарит господь их могилы своим сиянием — и видел ту эпоху, как же он может привыкнуть к теперешней жизни, когда все пошло шиворот-навыворот.
Автор полагает и думает, что читатель не посетует на него за эту вставку, что и на самом деле люди, привыкшие получать на шахских охотах по четыреста туманов анама, в то время как шах совсем не убил никакой дичи, а дичь была заранее убита другими и для удовольствия ала-хезрета разложена на земле, не станут бегать подделываться ко всем и каждому из-за теперешних трехкопеечных жалований.
— А в особенности я, — добавил старик. — Я ведь из-за моей подагры не могу много двигаться.
Молодой человек подумал про себя:
«Да, уж этим-то, что нажили себе подарками да тиулями такие состояния, не о чем беспокоиться: на всю жизнь хватит».
Старик еще раз, откинув голову, внимательно посмотрел на молодого человека из-под своих очков в светлой оправе и покачал головой.
— Нет, никак не вспомню, где мы с вами встречались!
И снова, взяв карточку, принялся ее рассматривать.
— Я, знаете, в этих новых именах да фамилиях, которые теперь пошли, не разбираюсь.
И старик прочел вслух: «Ферох Дэгиг».
Но уважаемый читатель, конечно, и раньше узнал уже в этом молодом человеке героя нашей повести.
Однако прежде чем мы услышим, о чем говорили между собой Ферох и неизвестный еще нам почтенный старик, необходимо рассказать, что произошло с Ферохом с тех пор, как он получил письмо Мэин и как и для чего очутился в этом доме.
Долго думал Ферох после того, как ушла Шекуфэ, долго искал какого-нибудь выхода, но не мог придумать ничего, кроме одного: последовать за Мэин в Кум.
Для поездки же в Кум ему нужен был слуга, который мог ему помогать.
Ферох любил несчастных обитателей южных кварталов Тегерана. Он всегда считал, что, как они ни испорчены, они все же гораздо чище и проще сердцем, не служат ни у кого доносчиками, не связаны с разными политиканами и потому не так привыкли к двуличию и жульничеству. За оказанное им доверие они бывают иногда готовы пожертвовать всем, и уже потому, что им не приходится видеть много денег, они не корыстолюбивы.
Они не слышат столько лжи, чтобы могли сами превратиться в лжецов, которые врут походя, ради каждого пустяка. Они добывают хлеб своими сильными мускулами, а не лицемерием и лестью, которыми промышляют разные лизоблюды, живущие на чужой счет.