В подобные решающие минуты в душе и сердце любящих полновластно царствует богиня любви и это она говорила устами Мэин.
Мэин любила мать, но Фероха она любила больше. К матери она чувствовала дочернюю привязанность, а к Фероху — страстную любовь. Уйти таким образом от матери — значило нанести ей тяжелый удар, но покинуть Фероха — это, может быть, означало его смерть, потому что жить без нее было для Фероха невозможно.
Ферох понемногу успокаивался. Кошмарное смятение, сжимавшее его сердце, исчезло. Чтобы не терзать его сердце, бедняжка Мэин больше не плакала. И Ферох, уважая ее молчаливое страдание, тоже не говорил ни слова.
— Ты обещал скоро уведомить мать. Откуда и каким способом ты это сделаешь?
Видя, что Мэин стала спокойнее, Ферох нежно обнял ее и поцеловал открытую шею. Он сказал:
— Дорогая моя, я благодарю бога, что он указал тебе правильный путь. На ближайшей станции ты сама, своей рукой, напишешь ей письмо, в котором скажешь, что только их упорство заставило нас прибегнуть к этому шагу и что, если они согласятся на нашу свадьбу и не будут препятствовать, мать немедленно тебя увидит. Это письмо я сейчас же отдам наибу чапарханэ и попрошу срочно доставить его в Кум, матери.
Мэин успокоилась. Рука ее оставалась в руке Фероха, и он тихонько касался ее руки губами.
На козлах Джавад и сурчи беседовали друг с другом. Было почти два часа ночи, когда доехали до Кал'э-Мохаммед-Али-Хана. Тотчас соскочив, Ферох высадил Мэин и они направились к михманханэ. Они очутились в той самой комнате, где позапрошлой ночью Мэин ужинала с матерью. Тяжелое чувство вновь охватило Мэин, но она сдержалась. Ферох принес от наиба перо и чернила. И Мэин написала матери: