Приказав кавечи принести чаю, Али-Эшреф-хан растянулся на рваном, грязном килиме и положил свою привыкшую к атласным подушкам голову на отвратительную «мотака», полную блох и вшей. Не обращая внимания на издаваемое ею зловоние, он принялся раскуривать ширэ. Он взял специальную, служащую для этой цели трубочку, похожую на маленький вафур для опиума, положил ширэ и стал нагревать ее над лампочкой фонаря. Ширэ разогрелся. Тогда Али-Эшреф-хан начал затягиваться. Когда кончился первый шарик, пришел кавечи с двумя стаканчиками крепкого чая и поставил их на пол возле Али-Эшреф-хана. Тот выпил залпом. Затем тотчас же принялся прилаживать второй шарик. Из глаз его текли слезы.
Целых полчаса Али-Эшреф-хан предавался своему кейфу. Два шарика ширэ превратились в темный нагар. «Похмелье» его прошло. За это время он выпил пять стаканов чая.
Наконец он поднялся и, дав кавечи пару кран за чай, вышел из комнаты. Увидев во дворе какого-то мальчугана, он послал его к воротам взглянуть, нет ли там прохожих.
Прохожих не было. Али-Эшреф-хан вынырнул из низенькой двери, быстро миновал переулок, вышел на базар и, добравшись до выхода, сел в вагон конки, шедшей по направлению к Лалезару.
Во всем мире люди с каждым днем все больше и больше ускоряют жизнь и темп движения. А в Персии даже и тут дело обстоит совершенно наоборот. Наш городской «вагон», вместо того, чтобы доставить человека наискорейшим образом к месту назначения, или просто переворачивается, или, — если вожатому с кондуктором захочется в пути попить чайку, — к величайшей досаде пассажиров, останавливается посреди дороги.
Но если кто, приехав в Персию, захочет поразвлечься длительной прогулкой по хиабанам, захочет искупаться в пыли Хиабана Чираг-Барг или пожариться под солнцем на Хиабане Машин-Ханэ, пусть садится в вагон! Если у кого-нибудь к трем часам перед заходом солнца назначено свидание, а из дому он вышел в четыре часа до заката, тому тоже нужно сесть в вагон. Нужно сесть в вагон и тому, кто хочет дочитать начатый роман. Заплатив триста динаров, он спокойно дочитает. Пусть садится и тот, кто хочет получить общее представление о настроениях и взглядах публики в связи с каким-нибудь событием, потому что здесь можно присутствовать при обмене самых разнообразных мнений.
Через час, сойдя два раза с рельс, вагон добрался до Лалезара.
Здесь Али-Эшреф-хан вышел и направился к площади Мошир-эль-довлэ и дальше к Хиабану Шахабад, где находился его дом.
Али-Эшреф-хан, который два часа назад бравировал перед Ферохом, позволяя себе относиться к нему с пренебрежением и как будто не придавая никакого значения его словам, понемногу начинал беспокоиться.
Что касается суда, то он знал, что какой бы процесс против него ни начали, выиграет этот процесс он, а противная сторона будет осуждена. Но его беспокоило другое: он станет предметом пересудов, люди будут сторониться его и порвут с ним. Узнав, как подло он поступил с Эфет, никто не захочет больше вступать с ним в родство. А это как раз противоречило всем его планам на будущее. Али-Эшреф-хану хотелось уже «обновить свое ложе», и надо было приниматься за прежние дела. Али-Эшреф-хан боялся не столько угроз Фероха, сколько господина Р... эд-довлэ.
«Если тот заговорит обо мне где-нибудь в обществе важных лиц, «бузурганов», тогда все пропало. Тогда нечего и мечтать о хорошей невесте и о выгодном местечке, которое можно было бы при ее помощи подцепить»...
Он боялся и того, как бы Р... эд-довлэ, связанный со «сферами», не стал жаловаться на него куда-нибудь повыше: тогда не помогут ни деньги, ни значение брата, тогда посадят или вышлют.
С такими мыслями Али-Эшреф-хан пришел домой. Войдя в маленькую комнату возле оранжереи, о которой упоминала в своем рассказе Эфет, он снял свой грязный сэрдари и умылся у фарфорового умывальника. Затем он натянул сюртук цвета «фельфель-о-неме» — перца с солью, — с полосатыми брюками, разглаженными в безукоризненную складку, повязал голубой галстук, надел полулаковые туфли и, пройдя в другую комнату, долго говорил по телефону с братом, следователем суда.
Через полчаса он вышел из дому. Так как он не очень торопился, то решил немножко порисоваться своим шикарным костюмом да заодно, как он выражался, «увлечь» какую-нибудь женщину, и тихонько вышел с Хиабана Шахабад на Лалезар, полный в этот час гуляющих франтов. Так он дошел до Мейдане-Тупханэ и здесь, страшно сожалея, что приходится отрываться от лалезарских красавиц, повернул на Больничный Хиабан, потом — налево, на Хиабан Казвинских ворот, и, пройдя тысячи две шагов, вновь повернул направо под свод базарчика Кербелаи-Аббас-Али , а оттуда — в переулок налево, где остановился перед большими синими воротами.
На просторном дворе, возле бассейна, перед террасой дома сидело несколько человек гостей его брата. Они раскланялись, не прерывая разговора. Брат его, Али-Реза-хан тотчас же представил Али-Эшрефа некоторым из гостей, с которыми тот был незнаком, добавив:
— Он, когда это понадобится, может быть нам полезен.